Здоровый пофигизм

Гарри очередной раз отжался. Локонс, вольготно расположившийся на его спине, довольно урчал. Ему нравилось кататься на кожаном рабе. На учебе Поттер много упражнялся и превратился в… шкаф, как со смехом назвала его Гермиона, когда рубашки были малы в обхвате. Драко, который был выше дюйма на три, издевательски называл его тумбочкой. За годы работы, которая обычно в физическом плане требовала раз в двадцать меньше, чем аврорские тренировки, и с вечным отсутствием свободного времени Поттер массу подрастерял, но все же старался поддерживать, что осталось. Рон, кстати, завидовал ему. «Ты невысокий, качаешься быстро, а я как был шпалой, так и остался». Фламель лежал на коврике и тоже мурчал. Правда, звук этот был скорее похож на трение гвоздя о стекло, но Гарри привык и к звуку, и в целом к чудовищу, которое, несмотря на старания хозяина, выглядело так, будто секунду назад у него под жопой рванул тротил, отправив его прямиком в Темзу, переплыв которую, чудовище попало раз пять под машину. У Гарри складывалось впечатление, что это был ежедневный квест Фламеля, который он прогонял, как только хозяин исчезал в камине. Локонс, в отличие от Поттера, чужое мурчание мог выносить только в хорошем расположении духа и то недолго, поэтому, когда скрип гвоздя о стекло стал совсем уж громким и интенсивным, звучно заорал, махая лапой в сторону помятого жизнью серого кота. Гарри согнал Локонса со спины, встал, закатил валявшиеся у стола гантели в дальний угол и забрался в прохладный душ. Фламель довольно бросился под струю воды за ним. Молли, когда Гарри еще встречался с ее дочкой, говорила, что он станет отличным отцом с таким-то терпением. Это отдавалось в груди неприятными воспоминаниями. Утерянная возможность завести собственную семью. Особенно давило то, что «счастье» было так близко: он уже хотел сделать предложение и именно тогда задумался по-настоящему и пришел к выводу, что Джинни, с которой он был знаком с детства, привлекает его не так. Что именно «не так» Поттер сам понятия не имел, просто было пресно, ощущалось не как та самая великая любовь, а как дружба с привилегиями. Гарри долго думал, не переоценивают ли любовь. Может, у всех так, но отец, к которому он обратился за помощью, оскорбился. В голове до сих пор била его: «Ты думаешь, я тоже считаю отношения с твоей мамой пресными или просто дружбой с привилегиями?» Поттеру было стыдно за тот разговор. Немного пришибленному отцу он готов был простить многое за то, как он обращался с Лили — будто она единственная звезда на чернильно-черном небе. Поттер вспомнил работу, отца и поежился. Джеймс ходил сдержанным и не похожим на себя — давали знать нервы и Реддл, спорить с которым еще больше просто было невозможно, поэтому пока они просто старались не разговаривать в принципе. Министр стал часто к ним захаживать — хотел узнать новенькое устно, а не задрачиваться над отчетами. Ну и попугать работников министерства нездоровым видом и мрачным лицом. После одного знаменательного события, когда Гарри вначале струхнул, что будет убит чужой магией, а потом — что Реддл сам самоубьется, он начал обращать больше внимания на чужое здоровье. Гарри, конечно, знал, что министр склонен к некоторому мазохистскому самоуничтожению, и все же действительно осознал глобальность проблемы только одним утром в разгромленном кабинете. У Реддла явно была какая-то болезнь, не было других причин настолько сильному выбросу. А переработки не добавляли жизни Реддла красок. Гарри не помнил, чтобы видел Реддла за едой или чтобы она хотя бы стояла в кабинете, хотя иногда забегал по срочному делу прямо во время обеда. За мантиями худоба была не так заметна, но, Мерлин, его запястья были похожи на две тросточки. Пальцы настолько тонкие, будто переломаются от рукопожатия или даже пера с металлическим набалдашником. А цвет лица колебался от здорового до бледно-серого с яркими венками на веках в зависимости от того, использовал ли Реддл косметические чары (нужно ли было ему выходить за пределы министерства). Даже Снейп в сравнении с Реддлом выглядел свежим. Гарри встряхнул хлебнувшего носом воды Фламеля и вышел из душа. Похоже, его небольшая мания, над которой подшучивали, перешла на новый уровень. Поттер высушил себя и Фламеля даже без палочки и пошел в спальню. По идее, завтра он должен был наслаждаться выходным. *** Международники налажали. Преступник не был возвращен на родину в пятницу по одной единственной причине — документ о переводе был не подписан, так как отдел кадров просто забыл передать его главному аврору. А это значило, что придется еще некоторое время либо вести переписку, либо отправлять или принимать делегацию, объясняться. Конечно, уже после выходных. А с понедельника начинались экскурсии для школьников. Конечно, этот дрожащий мальчик — Жак, — который разжалобил всех авроров, не представлял угрозы. Вывести его из камеры, передать французским аврорам и пинком под зад отправить их восвояси было делом пяти минут. Но пресса — это пресса. «Злостный преступник разгуливал по министерству, наполненному детьми» — будущий новый заголовок желтой газетенки. Скитер села, как только Том сел в кресло министра, но у нее было много последователей, которые спешили присоединиться к кумиру в тюремной камере, а в министерстве было много крыс. Перевод преступника придется проводить после экскурсий, чем Франция будет недовольна. Внутри Тома скрутился узел. Он постоянно чувствовал, как напряжены спина, пальцы, как поджимается живот будто в судороге, иногда становился слышен стук сердца. Неидеально. Снова ошибка. Том сжал зубы, чашка с кофе задрожала. Ему нужно было выплеснуть либо эмоции, либо магию, но сейчас было не время и не место. Он отдышался, стараясь успокоиться, сделал глоток кофе — остывшего и мерзкого — и вышел из кабинета проветриться или удовлетворить потребность в выражении эмоций. Он зашел к Кингсли, к сожалению, занимающимся своими прямыми обязанностями. Жаль. Реддл уже пару дней не ушатывал его нервы. К международникам не стоило даже близко подходить — Том знал, что сорвется не только на отдел кадров, но и на Грейнджер. — Мистер Реддл, — позвал его знакомый голос, и Том подумал, что сейчас взорвется. Он медленно обернулся, надеясь, что это была слуховая галлюцинация, но наткнулся взглядом на канареечную мантию. Вкупе с черными волосами и аккуратным породистым лицом она выглядела особенно забавно. — Регулус… мистер Блэк, — исправился Том, намеренно сделавший ошибку. — Вам что-то нужно? С Регулусом он старался не пересекаться, его лицо вызывало злость (кто бы сомневался) и разочарование. Милый мальчик, зашуганный матерью, замена раздолбая-брата в древнем роду Блэков. Вечно с книжкой, вечно глядящий чуть ли не в рот. Это Регулус. Все, что потом, — кто-то под оборотным, ненастоящий. — Будто вы не знаете, — бесстрастно отозвался Регулус. — Вы не проходили осмотр слишком долго, впрочем, — Блэк кинул взгляд на худое лицо, потом на почти прозрачные пальцы, — я понимаю почему. «В Мунго всегда есть места для анорексика-министра», — говорил мужчина взглядом. — Но, как министру, — продолжил Регулус, — вам нужно проходить осмотр ежемесячно, а прошлый был, — он задумался, хотя Том был уверен, что Блэк помнил дату наизусть, — три с половиной месяца назад. Прошло много времени, уж точно больше трех с половиной месяцев с тех лет, а Реддл так и не смог сопоставить двух Регулусов, живших в его памяти. Первокурсник с вьющимися черными волосами был, на удивление, нормальным, учитывая, кем была его мать — характер Реддла с отягощающим в виде болезни и рядом не стоял с характером Вальбурги. Регулус был не похож на бойкую Беллу, больше напоминал Нарциссу, но из-за сильной разницы в возрасте та выпустилась намного раньше, и самыми близкими друзьями Регулуса были учителя. Он помогал Слизнорту и мадам Помфри с зельями, Тому — с подготовкой малышей, даже немного общался с Дамблдором, которого Блэки не одобряли. Иногда Том видел в его пытливых глазах себя. Не было ученика, с которым Том возился бы больше. Регулус рос, Регулус увлекался, и только слепой бы не заметил, с каким обожанием он смотрел на профессора ЗОТИ. Он смотрел так, будто на Томе сходился мир, он смотрел на его пальцы, когда никто не видел, он считал в голове, сколько раз прикоснулся, передавая пергамент, или сколько раз прикоснулся Том, направляя его палочку, показывая новое заклинание. Никто не воспринимал это как влюбленность — так, восхищение старшим. Никто, кроме Дамблдора, скрывающего улыбку в бороде, и самого Тома. Это началось лет в четырнадцать и не исчезло к выпуску. Реддлу льстило, что мальчишка смотрел на него так. С такой нежностью в невинных глазах. Возможно, из-за отвратного детства у Тома была слабость к нежности. Ему хотелось, чтобы его обожали, носились, как с хрупкой фарфоровой вазочкой, но носиться никто не хотел — слишком энергозатратно, да и Реддл выглядел ледышкой, не способной на что-то, кроме мелкой симпатии. У Регулуса энергии, видимо, хватало. Они встречались в Хогсмиде, обсуждая колдомедицину, Блэк делился тем, как проходит учеба, и так же обожающе смотрел. Том очень хорошо помнил зиму после выпуска мальчишки парня. В маггловском кафе они сидели на одном диване под маглоотталкивающими чарами, изучая интересную книгу. На улице стемнело, лампочки горели неярко (и Регулус не преминул сказать, какие маглы недотепы и простецы), отросшая челка падала Тому на глаза, но он ее не поправлял. И Регулус потянулся к чужому лицу, убирая тяжелые темные пряди. Его взгляд был особенным, губы приоткрыты, по его выражению лица было понятно все. — Регулус… — тихо и ровно предупредил тогда Реддл. Регулус задышал так, будто бегом поднялся на последний этаж Хогвартса. «От нервов, — подумал Том и начал отсчет: — Три, два, один». Блэк собрал всю смелось в кулак, наклонился и прижался к его губам. Он влажно смял их несколько раз, прежде чем ошалело отстраниться и сказать, белея от волнения: — Вы мне нравитесь, мистер Реддл. Том посмотрел на канареечную мантию. Обычно она веселила и отвлекала, но в этот раз не прокатило. Лицо Блэка покрыли морщины, в волосах — проседь. Он уже выглядел старше Тома. — Я приду в ближайшее время, — сквозь зубы ответил мужчина. — В понедельник, мистер Реддл. Во вторник нужно сдавать отчетность. — До свидания, — ответил Том, не ответив и развернувшись на каблуках к своему кабинету. — Доброго дня. Какого доброго дня? Реддл чувствовал себя так, будто его пережевали и выплюнули. Ему хотелось орать, выцарапать Блэку глаза и вырвать волосы. Он упал на диван в кабинете, стараясь вспомнить дыхательную гимнастику. Видимо, Том был дементором и забрал у Регулуса душу. Как иначе объяснить то, что после поцелуя все пошло к чертям? Конечно, это глупости. Блэк всегда был таким, просто никогда не показывал. Реддл просто предположить не мог, что, как только влюбленности дадут выход, она станет такой мерзкой и липкой. Как патока, испачкавшая руки и волосы. Том все так же был немного прохладен, не рассказывал слишком много, хотя в груди было тепло, там расцветала надежда. Он надеялся, что Регулус, милый нежный мальчик, быстро растопит лед, доберется до тлеющего сердца. Как хорошо, что он все же не успел пробиться так далеко. Блэк оказался собственником. Блэк оказался грубым. Блэк оказался невнимательным. Блэк оказался глухим до чужих слов, проблем, мнения. Блэк оказался немного безумным. «Весь в мать», — сказал Том, прежде чем Блэк замахнулся на него кулаком (наверняка кости в запястье болят до сих пор). Реддл знал, что после свадьбы жены часто полнеют, перестают за собой ухаживать и начинают попрекать во всем мужа, что мужчины после свадьбы часто проводят время у телевизора с банкой пива, пока жена работает, обстирывает и кормит всю семью. Что люди раскрываются со временем. Регулусу много времени не понадобилось, его пробило слишком быстро. Он осмелел, приставал к Тому на улице, и в этом не было ничего нежного, это было скорее неприятно. Он ревновал к каждой ученице, про которую Том рассказывал, злился, иногда повышал голос и вдвойне повышал голос, когда Реддл с высоты прожитых лет с непоколебимым спокойствием указывал на ошибки, легко улыбаясь. Он не признавал маглов, и чужое мнение по этому поводу его не волновало, доводы не работали, он только злился. Это касалось всего. Упертый, как баран. Том помнил, как Блэк слушал каждое слово, но и эта черта пропала, растворилась. Он слушал только то, что касалось учебы, а историю о покупке новой мантии, о том, что лучше Тома в дуэлях только Дамблдор, пропускал мимо ушей. Том забавлялся. Ему было интересно, как скоро Регулус заметит, что Реддл уже ходит на встречи из вежливости и их недоотношения пора обрывать. Том чувствовал себя отвратно. Он вспоминал мальчика, глядящего с восхищением, и это был какой-то другой Регулус. Нынешний — жалкая подделка. Или предыдущий — приманка. Блэк спрашивал, почему Том его не целует. «Потому что ты превратился в интересный эксперимент, дорогой, где я разглядываю, насколько отвратительно может измениться человек». Поэтому Том не соглашался на секс, тепло внутри исчезло, а лед снова затопил сознание. На самом деле, ему уже были противны встречи, тем более прикосновения. Вот как человек ведет себя, добившись даже чего-то минимального. Вот как человек, имея минимальное, считает, что владеет всем. Регулус не понимал, что стал противен, он пригласил на прогулку и завел в отель. Реддлу было интересно, как Блэк себя поведет, не получив ответ на поцелуй. Спросит: «Что случилось?» Он спросил: «Что, снова нет? Ты же взрослый, сколько можно ломаться?» Тогда Том тихо засмеялся, приводя Регулуса сначала в замешательство, потом в ярость. Впрочем, эта была не ярость в сравнении с тем, что началось дальше, когда Реддл спокойно, по полочкам, изложил причины того, почему их общение должно прекратиться. Тогда и стало понятно, кому передалась блэковская фишка с безумием. Оставаться спокойным уже выходило с трудом. Лицо, искаженное, жадное, полное ревности, вызывало отторжение и оставляло горький осадок. «Весь в мать», — сказал Том с этой горечью, прежде чем Блэк замахнулся на него кулаком. Это было неожиданно. Даже в приюте на него подняли руку лишь раз. С тех пор прошло не одно десятилетие, и никто никогда больше не относился к нему с подобным пренебрежением. Куда исчезло обожание? Куда исчезла нежность в глазах? Том лишь пошевелил пальцем, и тяжелый табурет ударил Блэка в запястье так, что он взвыл. Реддл вышел из отеля, вдохнул морозный воздух и подумал, что это был интересный опыт, хоть и слишком болезненный — он потерял хорошего ученика и друга, получив правду. Теперь же у Тома не было хладнокровия. Ему хотелось придушить Регулуса. За то, что дал надежду, за то, что замахнулся, за то, что должен был почитать и обожать, но посчитал Реддла недостойным этого. И теперь ходит с таким лицом, будто Том разрушил его жизнь. Сколько лет прошло? Уже около тридцати. Кружка все-таки не выдержала и разбилась, заливая стол остатками кофе. Реддл сцепил зубы, заталкивая обратно ком магии, поднимающийся из живота к груди, и опустился в горизонтальное положение на диванчике. Перенапряженный мозг сразу же начал работать с перебоями, туманя зрение и отключая все звуки. Да, Том не взорвется, если заснет.