DrabbleArt

      Флоренция. Раньше сюда отправляли чахоточных больных, чтобы поправить здоровье. Но их отправили сюда явно по другой причине, которую Эрик, кощунственно романтизируя, себе домыслил. С одной стороны, хорошо — разнообразие, нераспаханное поле для убийств, которые (пока) не вызывают подозрений. Если честно, Эрик бы и продержал себя в руках до окончания командировки — звучит смешно, но факт. Однако пару дней назад, гуляя у Палаццо Медичи-Риккарди, его маленький всезнайка (будто бы с тонким намёком) вспомнил Ганнибала Лектера. Куда Эрику до него? Лектер — продуманный мужик, ловкий до дьявольщины, способный вылезти из дерьма любого уровня, не оставив следов, да ещё изысканно наказать всех виновников. Философски выражаясь, он эстет, который ножом и вилкой ест мраморную вырезку, а Эрик — одичалый зверь, который зубами рвёт сырое мясо, пачкая морду кровью. Эрик не умеет быть осторожным, не умеет анализировать, да что там? он даже не умеет планировать завтрашний день, потому что живёт (а в последнее время это всё ощутимее) не иначе как последней минутой. И ту же идеологию изо всех сил старается привить Алану, эгоистично наплевав на собственные же слова, которые как-то сказал ему: «У тебя ещё вся жизнь впереди». Звучит теперь как гнусная, отвратительная ирония… Эрик порой вспоминает эти слова и люто звереет, злится на Бога, на его издевательское равнодушие, на людей, которые слепо отдают ему почести. И хочется без устали крушить все эти помпезные базилики и святыни, жечь напалмом, устроить, чёрт возьми, второе падение Римской Империи. Эрик считает себя непутёвым жнецом. Он так и не научился понимать высокие истины, спокойно и тихо смиряться с уходом любимого человека, да и вообще не научился адекватно справляться со своими чувствами. Он ненавидит влюблённые парочки, сосущиеся ночью на площади, ненавидит улыбки людей, которые не умеют ценить жизнь, и ненавидит детей, вопли которых впиваются лезвием под челюсть. Ненавидит, но всё-таки держится. Но когда его мальчик в очередной раз (и всё чаще) просит идти гулять без него, и ложится спать подозрительно рано, и безучастно смотрит на шарик растаявшего на солнце мороженого, упавший с рожка в фонтан, и в ответ на глупую, кощунственную шутку Эрика не занудствует, не ругает, а улыбается — улыбкой, такой чужой и до дрожи пугающей… Вот тогда Эрик выходит из себя, рвёт на себе человеческую (вернее, остатки сего) шкуру. Вот тогда он идёт убивать. Нет, он, конечно, не верит в тупую сказку о тысяче душ. Но убивает от отчаяния, от той дьявольской боли, которую иначе никак не выплеснуть. Боль — одно, одерживающее верх над всеми инстинктами, желание — убивать, резать, крошить беспощадно, пока выдерживает загнанное сердце, пока в голове не помутится от нехватки кислорода. И даже не хочется брать косу смерти. Взять бы Беретту или нож. Называть себя жнецом как-то даже у самого язык теперь не поворачивается — смешно. А если по пути нарвётся на демона или ещё какую тварь, так оно, возможно, и к лучшему… Один только момент взывает к благоразумию — нельзя допустить, чтобы любимый умер после него, совсем один… Перед рассветом, уже даже не шарахаясь от уборщиков и пьяных компаний туристов, гулявших всю ночь, Эрик смывает в фонтане чужую кровь, срывает с себя грязную рубашку. С усмешкой глядит на свои руки, которые никак не отмываются, — руки убийцы, ими он скоро прикоснётся к своему нежному ангелу, безрассудно продолжающему любить и его, и весь этот проклятый, не заслуживающий прощения мир. В эту ночь он налетел на монастырь Святого Бенедикта, если ничего не путал, — названия, имена, улицы путались в голове. Никого не оставил в живых. Просто не мог остановиться. И Эрик опять напивается вусмерть, чтобы хоть ненадолго забыться, чтобы дать себе ложную надежду — ещё не конец. Несомненно, у них впереди утро, и день, и вечер, и ночь, и это карнавализованное аутодафе из времён суток снова и снова прошагает по площади. И значит, надо жить дальше этой последней минутой, секундой, и дать своему мальчику вдвое, втрое, вчетверо больше любви, которой тому не хватило при жизни и после… И Эрик не знает, что делать, и делает разные, все подряд глупости. Таскает его по ресторанам, и театрам, и даже по этим долбанным храмам-соборам, если только Алану этого хочется. И наряжает его в дорогих бутиках, хотя всю жизнь придерживался взгляда: деньгами хорошо сорить, если только они ворованные. Теперь совершенно забывает, что такое жалеть деньги. И вдруг сам ради прикола примеряет на себя шляпу гангстера. Да-да, причина покинуть мафию только одна — смерть, а месть предателю распространяется и на всю его семью. Департамент жнецов вряд ли следует другому кодексу. И — нечего тут быть наивным ребёнком — если однажды придут за ним, вероятнее всего, придут и за Аланом. И в моменты помешательства, раскалывающего надвое личность, Эрик видит свой самый страшный кошмар. Видит, что Алан узнал о его убийствах. И тогда, до дрожи, пронзившей тело электрическим разрядом, боясь посмотреть ему в глаза, Эрик падает перед ним на колени. И ненавидит себя за то, что его ангел по итогу, конечно же (Боже! Какой сказочный бред!) простит своего монстра. И очнувшись, всё-таки радуется, что самый страшный кошмар если и случится, то не сегодня. Поднимается в номер, сунув не глядя вынутую из кошелька купюру чернокожей горничной. По пути наспех натягивает на себя истасканную, трещащую по швам человечью шкуру. И не заходя в комнату, оберегая утренний сон возлюбленного, готовит завтрак. И вдруг впивается в расшатанное кофеином сердце такое многозначное, полушутливое, такое недопустимое разуму и дико желанное: — Если вздумаешь куда-то уйти, возьми меня с собой.