DrabbleArt

Наручники. Уильяма не нужно заставлять, он сам складывает руки за спиной. Не боится? Боится. Но покорствует. Это заводит. Уильям неважный актёр, но эту роль чувствует на все сто. Металлический щелчок собачки. Туго. Больно. Горячая вода в ванне не расслабляет, а только усиливает озноб. Грелль не сразу залезает к нему. Смотрит со стороны, любуется его волнением, нетерпеливостью и беспомощной красотой. Да, Уильям знает, что красив. Гладкую, идеально бледную кожу покрывают мурашки. Почти такая же белая, как и ванна. Даже одна капелька крови на ней — непростительный изъян. А в руках Грелля — нож. Тонкий, остро заточенный с обеих сторон, похожий на стилет. На его сверкающем полотне — несколько отверстий, чтобы легче выпустить кровь. За сколько минут она вся вытечет в горячую воду? Пятнадцать? Десять? Меньше?.. — Ты боишься его, Уилли? — спрашивает, сладко ухмыльнувшись. Поигрывает ножом, перекладывает из руки в руку, дразнительно трогает языком. Уильям хочет ответить «нет», но Грелля это разозлит. Его злит всякое проявление силы. И злит, если играют не по его правилам. Вот только можно ли это по-прежнему называть игрой?.. Пожалуй, можно, только Грелль в ней немного заигрался. — Боюсь… — шепчет Уильям невнятно, потому что дрожат губы. — Гро-о-омче… — тихо тянет Грелль нараспев. И этот тихий голос вдвойне страшнее, чем крик. Это голос непредсказуемости. — Я боюсь!.. — Уильям не может крикнуть громче. Крик скорее напоминает мольбу. — Я очень боюсь. Греллю нравится. Его удовольствие — смех с оттенком мурчания. Не прикасается руками. Усаживается сверху, сдавливает бёдрами, по-кошачьи приминает. Но замечает, когда Уильям закрывает глаза, увидев нож у лица. — Не смей. Смотри. Смотри… Я хочу, чтобы ты смотрел. Уильям рефлекторно поднимает голову, почувствовав ледяное прикосновение к шее. Прямо у сонной артерии. Холодное железо. А тело Грелля горячее. От этого контраста ощущений бросает в дрожь. Лезвие сильнее вжимается в кожу. И в тот же момент бёдра крепче обхватывают. Чужое тело чувствует, как твердеет в болезненной судороге возбужденный орган. — О-о… Да тебе уже не терпится, — издевательски ласковый голос уличает. Взгляд безумца. Безумца, до предела распаленного страстью. Безумца, которому, вопреки всем оговорённым правилам, нельзя доверять. Уильям всем телом чувствует, как колотится его сердце. И в руках его — оружие. Холодное, как обдуманная неоспоримая обязанность нести смерть. Сочетание несочетаемого. Уильям не может пошевелиться. Он от природы осторожен, вот только теперь его осторожность бессмысленна. Ванна чертовски скользкая. Одно неверное движение Грелля — и лезвие соскользнёт, вспоров уязвимое горло. Прекрасное при всей своей дикости ощущение близкой смерти. Грелль играет с ней. Уильям — добровольно становится идеальным объектом его игры. Или преступления?.. И когда напряжённый орган туго входит в горячую глубину, как только мог бы войти нож в тугую подчелюстную мышцу, Уильям с трепетом выстанывает слова: — Ты прекрасен… Прекрасен. Прекрасен. Прекрасен… Твердит в унисон грубым ритмичным толчкам. Боже, он боготворит своего потенциального убийцу?.. Боготворит. И любит. Любит так же, как свою собственную смерть. Рука в предоргазменной судороге сильнее сжимает нож, передавливая жилку, гулко пульсирующую в ушах. Возбуждение похоже на яд — растекается по крови, жжёт изнутри, готово выплеснуть наружу из вспоротой раны. Хриплый стон сочится сквозь зубы, схваченные спазмом. Во рту вкус железа — крови, выжатой из прикушенного языка. И жарко, больно, мучительно долго, где-то на грани сознания и обморока, может быть, так близко к смерти… Уильям выплёскивается — не наружу, а внутрь любимого тела. Словно выплёскивает из себя всю душу. И без чувств погружённый с головой в тёплую воду, наверное, умирает. На мгновение. Пока руки любовника — теперь безоружные — не поднимут, не дадут первый глоток воздуха напополам с поцелуем. Чтобы снова возродить…