DrabbleArt

— Вы снова поступили самонадеянно, мистер Слингби. Ваше поведение неадекватно, крайне неподобающе, недостойно звания жнеца! Вы — несмываемый позор Третьего отдела, — упивался Уильям всеми своими любимыми унизительными фразочками. Он всегда, глядя на Эрика, возмущался с таким лицом, будто наступил в собачье дерьмо. — Самовольно исключить из списка душу. Подменить её другой, чьё время смерти ещё не пришло… заносчиво полагая, что это сойдёт вам с рук, — осипшим от беспредельного возмущения повторил он смертные грехи Эрика. — Да-да, шеф. Я уже понял, что обрёк себя на вечные муки в Геенне, дерзко покусившись на место самого Создателя… Обозначьте уже день моей казни, и закончим на этом, — цинично поторопил его Эрик. Ему было плевать. Теперь на всё плевать. И так знал, что пресловутый день казни рано или поздно настанет. Не страшно. Устал. От маячащих перед глазами мусорных воспоминаний людишек, от вот этого вечно недовольного взгляда Уильяма и от отупляющего одиночества, постепенно превращающего в призрака, устал. Даже и не думал, что одно милое человеческое создание способно растопить многолетний лёд и расшевелить спящую под ним звериную натуру. О да, встретив этого мальчика, Эрик не стал добрее, счастливее и послушнее — он в равной мере лютости возненавидел что жнецов, что людей, да и себя самого тоже. Хм, любовь меняет… Видимо, не всегда в хорошую сторону. Только бы теперь эти шакалы не тронули Алана. Но нет, не тронут, в список умирающих его обратно вернуть нельзя, ха-ха, облажались. Уильям без особого оскорбления в лице подошёл ближе и, сузив глаза, с садистским наслаждением прошептал: — Мистер Слингби, вы конечно не знаете, как поступают с такими самонадеянными жнецами, как вы? Модифицируют сознание… Навсегда избавляют от чужеродных помыслов. И больше ничего, кроме усердной работы, не займёт ни вашу голову, ни ваше сердце. — О чём-то подобном я догадывался, — не испугавшись его «страшилки» усмехнулся Эрик. Приговор вынесен. Не модифицировали сознание и не казнили, но выслали на два года из Англии в корнуолльскую каменоломню, куда ссылают заключённых крамольников на добычу мышьяка. А для крамольных жнецов там организована закрытая локация, своего рода ментальная клетка, в которой нельзя открыть портал. Как умно, как символично, чёрт подери… Два года ничего, кроме пещерной мглы, сырости, скудного пайка и ежедневного сбора душ рабочих, отравленных мышьяком. Поначалу Эрика раздирало от злости, от ненависти ко всему и всем, он бесился, орал, бросался на камни в желании расшибиться самому или всё здесь сокрушить, разметать, обвалить, похоронить к чертям. Но потом… Два года. Разве для жнеца это срок? Эрик не чувствовал, что исправляется, даже напротив, он немного очеловечился, от скуки сближаясь с людьми, слушая их разговоры. — Видишь этот камень? Вчера целый час колотил по нему, а он, паскуда, никак. Вот и ты… не покоряйся судьбе. Что бы с тобой ни делали, — сказал ему как-то один мужичок. Он уже почти ослеп, харкал кровью, у него выпали все зубы, волосы и брови давно повылазили. Через пару дней Эрик закончил его мучения. — Выйди отсюда… — прошептал тот перед смертью. И Эрик страшно хотел на свободу. Он знал, что выйдет. Знал, что не закончит здесь, как все эти люди. У него был огромный смысл вернуться домой. Нет, домой — это не в кабинет шефа: «Я отмотал срок, сэр, голова моя холодна и пуста от мятежных мыслей. Готов верно и преданно служить Департаменту!» Домой — это к нему, к своему сказочно святому, сказочно нежному, сказочно глупому мальчику, в его монашескую келью в богом забытом районе, с видом из окна на бетонную стену. Видел его всего один-единственный раз. Но этого раза хватило, чтобы Эрик теперь представлял, как явится ночью так же бесцеремонно, как тогда, прямо через окно. А в ответ на удивление в тревожных, слипшихся ото сна глазёнках бросит так же небрежно, на дурака, как само собой разумеющееся: «Ну а что? У тебя окно открыто». Мальчишка, естественно, будет в шоке, вскрикнет, может, даже покроет грязным (насколько позволит его ангельский словарный запас) ругательством, может, даже не сразу узнает. Однако не вслух, но всем своим несчастным, влюбчивым сердечком потребует ответа: «Почему ты обещал, но так долго не приходил?!» А Эрик ответит спокойно, без паники, без малейшего намёка на следы дерьма, в которое вляпался, пусть и невольно отведёт взгляд. «Пойми, малыш, с моим ремеслом себе не принадлежишь от слова «совсем»… Прости, преувеличил свои возможности. Но вот теперь я тут. И я твой». Боги, как он обо всём этом мечтал. Дышал одной этой первой минутой, в которую увидит милого виновника своего заключения. Когда, освобождённый, мчался в первый попавшийся подарочный магазин и покупал огромного плюшевого медведя в клетчатой рубашке. Ещё бы цветы… Да только цветы надо нести аккуратно, не дрожащими руками и в адекватном состоянии — это совсем не про теперешнего Эрика. Не дыша, дав команду «вольно!» сердцу, обязанному скучать по родным местам, взлететь на третий этаж административного корпуса, отдать, забрать и подписать кучу справок. И не в силах дождаться ночи, к нему… Пусто. Вернее, какие-то другие квартиранты — семейная пара торчков, валяющаяся на постели — на той самой постели, куда своими руками укладывал его… Совершенно чужие, совершенно ненужные люди, которых страшно захотелось, вопреки всей этой двухлетней исправительной терапии, перемесить в собачий фарш. Эрик несётся обратно в Департамент. Догадка, что Алан просто переехал на другую квартиру, почему-то подозрительно не вселяет доверия. Пальцы, ноги, позвоночник и грудное содержимое заведомо немеет и нагло отказывается пахать на тело, когда пробивает по базе имя, тотчас засветившееся не зелёным, а светло-серым цветом отчаяния — «мёртв» сегодняшней датой. Эрик, конечно, же не верит, думает, что просто ошибка сраной слетевшей базы. Проверяет снова и снова, хочет разбить долбанный компьютер, перебрасывается словами с одним, с другим, с третьим парнем из административки, не понимает, не верит, отрицает недослушанные слова, кроет последним матом весь отдел, швыряет на пол что-то попавшееся под руку и, метнувшись из кабинета чёрт знает куда, падает сам, схватившись за сердце, вдребезги расколовшееся мелкими осколками в живую рану. А потом, каким-то особо сердобольным существом подобранный, опрокинувший наполовину выпитый стакан воды, скуривший несколько сломанных в пальцах сигарет, уже почему-то не бежит, а идёт по адресу. В похоронную конторку. Идёт, вцепившись руками в плюшевого медведя, как в то самое ценное, что только что отняли. И ожившим горячим фонтаном злости бьют в голову мысли, что всё это ошибка, заговор, издёвка, тупая шутка, день массового сумасшествия или сумасшествие одно — его личное. Когда видит своего мальчика в гробу, какого-то жутко не повзрослевшего, жутко красивого, жутко мёртвого… И глядя на владельца — жнеца-отступника, какого-то хрена слишком легко и несправедливо отделавшегося за своё отступничество, готов выместить на нём всю злость. — Ты поступил неправильно, Эрик, — говорит он без укора, а совсем даже спокойно, обычно. — Ты вмешался в судьбу, а с ней такие фокусы, выражаясь твоим языком, не канают. Такие святоши долго не живут, а если перед ними ещё и мистическим опытом помахать… тогда начинаются разговоры с Богом, церкви, секты, идеи о перерождении, а вместе с ними приходят мерзавцы с подвешенным языком, наркотики, и вот теперь – снова разговоры с Богом, только теперь уже напрямую. Поганый рот отступника с сарказмом, с удовольствием произнёс почти нараспев все эти слова и скривился в ухмылке. Без какого-либо страха, уважения, с одной только жаждой стереть его в порошок Эрик кинулся к отступнику, схватил за плечо, почти столкнувшись лбами, уставился в его глаза. — Ты кто такой, чтобы учить меня? Поступил неправильно? Я?!.. А ты.? — задыхаясь от внутреннего жара, говорил невпопад. — Ты-то дофига правильный? Ты не вмешивался в судьбы, не? Или тебе всё можно? Какого хрена тебе всё можно?! Знал об их отношениях с Греллем, на которые покуситься, конечно же, никто не смел. Душа, схваченная за горло, кричала и плевалась обрывками беспомощной ненависти. Слёзы кислотой разъедали роговицу. Эрик смотрел в глаза отступника и не видел там даже фальшивого сочувствия. Глаза безучастного наблюдателя, который пришёл в этот грёбаный мир позабавиться зрелищем. — Тебе всё равно придётся отпустить его. Покорись судьбе, Эрик. «Покорись судьбе?» Протест вспыхнул в сердце красным запрещающим огоньком. Не могли забыться слова того заключённого, так и не раздолбившего тот проклятый камень. — Почему я должен?! — срывая голос в рыдающий звериный рёв, заорал Эрик. — Кто сказал?! Почему ты решаешь мою судьбу?! Почему там, наверху или где ещё, мать его, кто-то решает мою судьбу?! А его?! Почему ты заслуживаешь счастья?! Что в тебе особенного?! Что в других особенного?! Что мне нужно сделать?! Да нет… это боженька в кости играет просто: потряс кубики, кинул с закрытыми глазами — оп, покер, пятьдесят очков, вау! Прокричавшись, умолк, упёрся руками в колени, опустив голову. А когда поднял глаза, не заметил, как помешательство в мозгу перешло на новую стадию. И теперь он увидел в отступнике не бесстыжую тварь, а могущественного жнеца, который, может быть, сможет помочь… — Слушай. ты это… можешь его того… вернуть? — спросил тихо, с глупой надеждой, почти что с мольбой. — Ты же оживлял мёртвых. Гробовщик прыснул смешком. — Да что, мать твою, тут смешного?! Ты можешь, я знаю!.. Помоги. Верни его, а? Что ты хочешь? Тебе не деньги ведь нужны, да? Что?! В самом деле готов был дать ему всё, что бы ни попросил. Хоть тысячу душ. Миллион. Да весь мир! — Прости… хоть ты и здорово рассмешил меня… — заговорил Гробовщик сквозь непрекращающийся смех. — Но вернуть в тело душу, чьё время в мире живых подошло к концу, я не могу. — Ты можешь! — упрямо повторил Эрик, не замечая, что отступник вновь отрицательно покачал головой. — Можешь! Помоги мне. Пожалуйста… Напрочь забыл о гордости и готов был просить его о помощи целую вечность. Нет, не поможет. Не докричаться. Ему плевать. Ему не бывает больно. Он никогда никого не любил. Он такой же как все… И Эрик его ненавидел. Ненавидел. Ненавидел. Ненавидел. — Могу дать тебе один совет… Эрик оглянулся, уже не надеясь услышать что-нибудь дельное. — Отпусти. Потом будет больнее. — Пошёл ты к чёрту! Подойдя к гробу, осторожно, чтобы случайно не взглянуть на Алана, не осознать, что это в последний раз и не шкрябнуть по свежим ранам, положил медведя — свой такой огромный, нелепый подарок, занявший почти весь гроб. — Сладких снов, моя радость. Прости, что опоздал…       А на другой день — зачем-то вставать с постели, зачем-то безуспешно пытаться избавиться от лютого похмелья, зачем-то давиться горелой яичницей, зная, что любая еда скоро полезет обратно, зачем-то гладить рубашку, жечь пальцы утюгом, зачем-то идти на работу… Зачем всё это? Не надо больше… Лечь бы обратно и не проснуться. Но Эрик идёт на работу, заходит — почему-то не напрямик, а через центральный корпус. Бросается в глаза горстка суетящихся жнецов у входа. Что ещё там за событие века? Плевать. Но наплевательское состояние вмиг меняется. Сердце отдает команду и, катапультировавшись, улетает чёрт знает куда. На стуле возле стойки информации сидит и преданно чего-то ждёт плюшевый медведь в клетчатой рубашке. Боясь моргнуть и потерять из виду эту галлюцинацию, Эрик подлетает к стойке и спрашивает, чьё это. — Студентов только что заселяли. Это, видимо, забыл кто-то из них… Эрик требует от этого щуплого прыщавого администратора показать список фамилий, предлагает даже позвать на помощь кого-нибудь из старших, ибо это всё равно бессмысленно. Дыхание не успевает за бешено колотящимся сердцем. Дважды произносит отбитые дрожью в груди имя и фамилию. Смотрит, как тощие, шишковатые пальцы администратора следом отбивают их по клавишам компьютера. Раздраженно повторяет, когда этот тупица просит повторить фамилию по буквам, нудно протягивая с бристольским акцентом буквы «а» и проглатывая первую «х»… Сердце раскрывает парашют и совершает мягкую посадку, когда услышано заветное, радостное «Есть». Три цифры — номер комнаты, как шифр от сейфа, где хранится второе дыхание. Эрик хватает медведя той же хваткой, что вчера. Мчится наверх, без лифта. Второй этаж. Третий. На месте. Дверь в комнату не заперта. Почти так же как тогда, в квартирке с окном на бетонную стену. Пусто. Снова опоздал?.. Сердце бьется, пытаясь высвободиться из стропов парашюта. Поворот дверной ручки. Не опоздал… Теперь не опоздал. Мальчишка стоит на пороге, снимает и надевает снова очки, к которым пока не привыкли глаза. Не узнает. Смущается. Не понимает, что в его комнате делает этот опасного вида здоровяк. — Алан… Эрик не даёт ему заговорить. Выставляет вперёд медведя, как защитный барьер от самого себя. — Это тебе. В смысле это… ты забыл там. внизу. — Спасибо. Благодарит робко, однако в глазах сквозит недовольство, что в его жильё проникли без разрешения, да вежливое желание призвать к порядку. — Вы, как понимаю, не студент и на этот этаж вам входить не следует, а уж тем более входить без разрешения, — добавил он, солидно глянув из-под пушистых ресниц. Ну конечно… Это он. Его мальчик. И больше никакая тварь не посмеет отнять его. И не прикажет покориться судьбе.