DrabbleArt

      Судный день между двумя сторонами. Ей жизненно необходим дневной свет, но он погас. В её кроваво-алых волосах ещё не завяли живые цветы. Она сама, как цветок, чахнет без его любви. Она от природы не умеет сдерживаться. Плачет, если больно, и соль слёз разъедает землю, обрекая на гибель. Её крик — пронзительный вопль раненой морской птицы, рвущий барабанные перепонки, лишающий разума, как пение сирен. Сердце её — пылающий сгусток магмы, оно не ведает нежности к людям, но терпеливо дремлет под панцирем скал. Её руки и пальцы вплетаются крепкими корнями в дёрн, гниющий упокоенными людскими костями. Кровь — кипящая лава, жжёт младенчески нежную, уязвимую до боли кожу. Тело воплощено красотой и юностью рассвета. Желание — необузданная мощь всех четырёх стихий. Сон её крепок. Но проснувшись от ночного кошмара, она страдает: слишком скучно, слишком одиноко, слишком тоскует тело по его ласкам. Она срывает голос, рвёт в клочья корни, кропотливо сплетающие землю по лоскуткам, изгибается и дрожит в лихорадке, в неутолённой жажде, в агонии. Люди чужие, неблагодарные, равнодушные до её боли, она не любит их. Ей нужен лишь он. Она чует его. Он где-то рядом, но до него не достать. Ярость её настолько сильна, что сметает всё на своём пути. Запах крови только распаляет. Острые зубы раздирают человеческую плоть, которая только разжигает голод. Она чувствует, что сама погибает. Но хочет, отчаянно хочет, всей душой, всем сердцем, всем телом, всем разумом хочет его…       Он чист, холоден и прекрасен, как студёная в лунном свете роса. В волосах его — благородная седина столетий. Бледность — посмертный грим. Улыбка — неровный надрез на мёртвой, бескровной плоти. Под бесформенными очертаниями чёрного плаща — остов, вросший в склеповый камень, обтянутый изрубцованной кожей. Смех его — шорох, скрип и треск костей, безумие, разделённое с самим собой. Убежище его — онемевшая темнота, к которой привыкли глаза и уши. Оболочка души слишком бездушная, чтобы хранить жалость к людям. Ему не снятся сны. Он вовсе забыл, где сон, а где явь, — здесь всё одно. Но он всё же просыпается, будто разбуженный. Припадает к сырому камню стены, прислушивается к тому, что там, по ту сторону, осыпается прахом на землю, отдаётся в тишине хриплым вздохом упоения. Он чувствует её. Чувствует до того сильно, что в пустоте под рёбрами оживает боль одиночества. До того сильно, что вспоминает о незаживающих шрамах, которые сам себе наносит от скуки. До того сильно, что собственный смех оказывается плачем. Знает, что она придёт. Однажды приручив, он единственный, кто может укротить её. Она — его бремя, его проклятье, его слабость, его любовь. На нём великая ответственность, но он, как и прежде, спокоен, мудр и самоуверен: знает, что и теперь, в этом судном дне, не проиграет ей. Он не властен над живым. Но он властен над ней. И когда стена между ними сокрушена, когда не то в любовных объятиях, не то в смертоносной схватке смыкаются руки, удар двух разрушительных сил вспыхивает и объемлет мир вспышкой первозданного света. И Земля, дрогнув, смыкает огнедышащие разломы, тяжко вздыхает, погружаясь в экстатическую дрёму, наконец успокаивается, удобренная горячей кровью и холодным дождём, распускает, приласканные ночным дыханием, лепестки лотоса. Без неё нет его. И нет его без неё. Судный день между двумя сторонами. ...в котором нет проигравших.