Слуга

Холодный ветер тихим шёпотом пронёсся в тишине библиотеки, прошелестели старые желтоватые страницы, затухло на несколько секунд тёплое пламя свечей. Даламар отвлёкся от книги, скользнув взглядом по тёмной комнате, вновь ощущая неслышное дыхание страха, преследующего его каждую секунду. Тень старого друга насмешкой выглядывала из-за спины учителя, склонившегося над своими записями, шёпотом убаюкивала, сжимая когтистые лапы на беззащитной шее, холодом сковывая. И никто не видит его, никто и не должен видеть, старый друг вечной слабостью рядом всегда, предостережением, последней ошибкой. Дрожащие пальцы на секунду отпустили фолиант, сжались снова крепко, маску безразличия к лицу прижимая до боли, пока не прирастёт совсем, раны на хрупкой коже тонкими краями оставляя. Тень неслышным шагом в темноте растворилась, последние свои слова тихим шелестом навеки оставляя, алым отпечатком в холодной пустоте. Даламар бессмысленно-загипнотизировано взглядом за ней проследил, двоящиеся языки пламени в памяти отмечая. Тёплый огонь свечей в пляске разделился, холодным двойником оборачиваясь, насмешкой отражения на чёрной глянцевой поверхности каменного стола, играя отсветами на металлически-жёлтой коже учителя, тени резче кистью очерчивая, алыми бликами в белых волосах запутавшись. Только одинокий скрип пера прерывал тишину библиотеки, шелеста древних страниц не было больше слышно, и этот тихий, непрерывный звук пронзал уставший разум, будто бы слова, острым концом выведенные, медленно проступали на груди старыми ранами, каллиграфически ровным почерком изнутри, рунами клятвы верности. Мгновения бежали мимо неуловимо-быстро, песком пересыпаясь в золотых глазах. Неслышными каплями горячий воск стекал по гладкой поверхности свечи, якорем настоящего времени. На один лишь миг озарилась тёмная комната яркой вспышкой, тихим шёпотом заклинания, сжавшимися пальцами, светом золотых глаз. Рейстлин кивнул сам себе, руки разводя в стороны. Небольшой шарик света, повисший над его головой, медленно потух, и снова мягким бархатом тишина укрыла, сковывая. – Проклятье, – едва слышный шёпот учителя заставил вздрогнуть, скрыться сразу, спрятаться, оскалом старый друг вновь о себе напомнил, объятьями укрывая. Рейстлин поднялся, прижимая ладонь к груди и как-то странно, неестественно склонился, свистящим хрипом дыхание из горла вырвалось, к земле прижимая. Кровавый кашель давил, душил учителя, алыми пятнами на жёлтой коже оставляя следы. С тихим стуком упавшая на пол книга шелестом страниц вторила под ветром, насмешкой тихой бессилия; Даламар одним движением рядом оказался, руку протягивая, подняться помогая, куклой верной, не более. – Мне не нужна твоя жалость, – тихое шипение с окровавленных губ сорвалось, руки слабые-сильные в попытке оттолкнуть слепо поднялись. Рейстлин шагнул назад, снова равновесие теряя, оскалом яростным предупреждая не приближаться. – Позвольте мне помочь, господин, – Даламар голову покорно опустил, отступая, теряясь в алом потоке чужой-своей боли, непониманием блеск золотых глаз ловя, в памяти его отпечатывая. Чужая, непонятная – никогда не испытанная – ярость холодом отразилась, одним лишь страхом принятая. – Мне не нужна твоя жалость. Слова эхом отразились в сознании, смысл теряя после первого мгновения, так и не найдя его, взметнулись вихрем, блеском глаз отражённые. Ученик замер, застыл среди ветра фантомного-настоящего, отблеском реальности слишком неправильной, на сон похожей, и оттого более настоящей, чем все кошмары. – Мне не нужна твоя жалость, ученик. Жалость, слишком живое, яркое слово, словно вспышка света, которого не должно существовать у него, он мёртв, не может её чувствовать. Жалость не существует для него, покорно опустившего голову, путанными речами складываются картинки, холодом ночи звучит приказ убраться прочь, последней волей господина. Неслышным шагом исполнен он, пустым взглядом без чувств, как положено.