Слуга

Мягкое касание холодной ладони лезвием скользит вдоль предплечья, алой слабостью всё ближе к запястью, ровной линией новой-старой клятвы. Бледные нервные пальцы слегка дрожат, напряжением неестественной позы скованные, резким движением прерывая впервые идеально правильную черту, ледяным смехом повелителя в спутанных мыслях отдаваясь. Слова, образы невозможно быстро мелькают в голове, оттенками неправильными, непонятными согретые, чужими фразами в свои обращаясь, тихим смехом и разъярённым гулом толпы на части разрывая. Боль, боль должна помочь теперь, слабостью утекая сквозь пальцы, неслышным дыханием всё ближе его спасение, пустотой насмешливой на секунду лишь укрывая, осторожным касанием разрывая послушную плоть, проникая внутрь уже не мёртвого тела, поселяясь внутри. Улыбка осталась алым отпечатком на серой ткани, первым словом уходящей пустоты, взглядом режущим. Чужими, чужими, неправильными чувствами. Даламар закрыл лицо ладонями, сдавливая виски сильно слишком, силясь прогнать, навсегда забыть эту секундную впервые неправильную слабость, чужой яростью скребущуюся внутри, болью лишь обращающуюся, липкой, грязной. Потерявшись в образах-масках, на всю жизнь единственной истиной ставших, кукла мёртвая, теперь в волнах бессильно течением смытая, среди чёрно-белого мира краски увидела, тусклые совсем, оттенки, отреклась от них, неправильных в привычном. Алой лентой чужого безумия поселившись внутри, бездной раскалённой, чужие слова неясные вихрем мечутся, на секунду лишь отголосок мысли ловя, цепляясь крепко тонкими острыми когтями, всё глубже проникая, шёпотом неслышным шанс последний отбирая, клятву новую почти принося. Бескровными губами крик запечатывая, чужие неправильные слова вкладывая, невозможно остановить их даже на мгновение, не в силах он приказу противиться. В мыслях-цветах чужих теряясь, Даламар шаг к пустоте сделал, невыносимо сложный сейчас, не против повеления, лишь чуть его впервые искажая. Пусть белая лента, извиваясь, душит, давит на горло, в непокорности виня, пусть, он уже оступился раз, приказом почти-нарушенным лишь можно исправить всё. Жизнь чужая огнями в глазах почти чёрных мелькнула, искрами незаметными совсем, слишком, слишком неправильная для мёртвого, куклы, послушной приказам. – Белая клятва начала жизни нашей – лишь служить, – едва слышный, кажется, шёпот, перебил цвета на мгновение, ладонями больше не скрытые, чёрным бархатом укрывая. Смех холодный последовал за ним, теперь чужой, снова чужой, словам слабым слишком не веря. Краски яркие смешались вновь в вихре невыносимом, неправильном, яростью не его закручиваясь, но болью не призрачной. Слова чужие вновь клятвой новой его голосом, губы бескровные повторяли с начала, в прерванный ритуал вплетаясь. Шаг ещё один, ближе к спасению, кратким мигом лишь темноты награждаемый. Даламар глаза закрыл в слепой надежде остановить хоть на секунду чужое безумие, волнами бьющееся о берег обрывистый. Насмешка тихим звоном в воздухе застыла, слова чужие прерывая. – Белая клятва начала жизни нашей – лишь служить, – одно лишь мгновение тьмы, малое слишком. – Чужие слова не наши – лишь игра. Застывшая среди вихря красок фигура руку подняла медленно, наконец воле послушную, клятве не дав завершиться. Даламар шаг последний сделал, и пропали слова, отступили, унося за собой неправильные, чужие чувства. – Я отрекаюсь от них.