Новолуние

Густые ветви деревьев, переплетаясь между собой, блокировали лунный свет, не пропуская под свои кроны ни единой крупицы света; лишь в некоторых местах маленькими неуверенными пятнами падал свет. Лес был тих и мрачен. Изредка оглушающую тишину прерывал шорох блуждающей в слое прошлогодней листвы мыши. Тишина и мрак угнетали. – Ты видишь перед тем толстым дубом молодой побег сантиметров тридцати? – спросил отец будничным голосом, не страшась нарушать тишины леса. – Нет, боюсь, что не вижу, – шёпотом отвечаю я. – Почему же ты шепчешь, – усмехнулся отец. – Это наш лес. Мой и твой. Ничто нам здесь не угрожает. – Прости, я отвык. – Напряги своё зрение. Видишь побег? – Нет, отец. Не вижу. – Но дуб-то ты видишь, – с еле заметным возрастающим напряжением говорит он. – Дуб вижу, но боюсь не так хорошо, как ты. – Елизар, ты совсем размяк. Тебе нужно натренировать своё зрение и свой организм. Ты растратил все свои способности, не практикуясь. Напряги своё зрение, – последняя фраза из уст отца звучала, как приказ. Признаться честно, я и дуба-то того не видел, на который указывал отец. Лес для меня был ничем иным как смешением оттенков серого в какое-то серо-чёрное месиво с вкраплениями серебристых отблесков лучей полной луны. Если бы отец не стоял на расстоянии вытянутой руки и не был обращён в сторону того самого дуба, я бы даже не понял, куда он смотрит. Я напряг своё зрение, как только мог, но всё ещё ничего не мог разглядеть. Раньше у меня получалось намного лучше. Серебристые пятна стали становится ярче и расширялись, сохраняя свой первоначальный яркий эпицентр. Свет расходился в стороны и охватывал лежащие рядом старые поломанные ветви, серые, опавшие прошлой осенью листья, молодые побеги будущих деревьев с маленькими яркими листьями. Свет расползался дальше, пока я не понял, что мои глаза начали выхватывать в этой темноте больше деталей, как будто кто-то вдруг стал повышать ползунок яркости в фоторедакторе. Каша из чёрных листьев стала становиться тёмно-зеленой, и каждый лист принял свои точные очертания. Лес вдруг стал другим. Я видел тени на ночных деревьях, где всего лишь минуту назад даже не видел стволов, видел, как замершая мышь наблюдает за нами своими блестящими бусинками, видел, как переливаются в лунном свете прошлогодние листья. Прямо передо мной вилась еле заметная тропинка, уходящая за старую липу в десяти метрах впереди. По ней прошлись всего лишь раз, но этого стало достаточно, чтобы след странника отпечатался поломанными и придавленными листьями. Но сколько бы я не пытался вытянуть в преображавшемся передо мной лесу деталей, одного я никак не мог понять, пока до меня не дошло. – Там же нет никакого дуба. Я вижу, что его нет, – не понимающе заморгал я, чувствуя, как глаза становятся влажными от напряжения. – Я рад это слышать. Ты прошёл первое испытание. Там нет никого дуба и побега, – немного повеселев, сказал отец. – Как тебе снова видеть? – Это нереально круто, – засмеялся искренне я. Я стоял посреди ночного леса, где мог различить каждое дерево, каждую ветку и лист, колышущийся от еле заметного дуновения ветра. Ночь отошла, и на смену ей пришли серебристые сумерки, в которых я мог ориентироваться, как днём. – А теперь беги за мной, – молниеносно выпалил отец и, сломя голову, рванул вперед. Некоторое время я ещё переваривал его слова, но как только его силуэт начал растворятся за серыми стволами деревьев, я бросился за ним. Первое время я держался неуверенно, спотыкался, проваливался, то и дело терял скорость, необходимую для того, чтобы нагнать отца. Всему виной было моё ещё не сформировавшееся зрение; мир перед глазами смазывался, картинка дрожала, и всё впереди превращалось в серо-синюю кашу, даже несмотря на то, что буквально пять минут назад я начал видеть лучше. Но, видимо, этого было недостаточно, ибо при движении я всё равно утерял преимущества обновленного зрения. – Елизар, ты отстаёшь, – выкрикнул откуда-то из чащи отец. – Да бегу я! – нервно ответил я. Я остановился. Устал бежать наугад в этой мешанине, даже голова начала побаливать. Я видел всё, как в пьяном угаре. По-любому отец видит намного лучше, и это очередное испытание. Немного отдышавшись, я снова потрусил, стараясь не наступить в ямы. И вдруг неожиданно для себя я почувствовал, что моя шея стала стабилизировать мою голову, а мозг начал выстраивать маршрут, по которому я должен бежать. Всё стало становиться чётче. По крайней мере, я видел, куда не следует наступать, где можно поставить ступню полностью, а где стоит ограничится лишь её частью. Эти метаморфозы пугали. Скрытые возможности моего организма, разбуженные этой ночью, были моими родными инстинктами, но при этом они были за гранью моего понимания. Я чувствовал иначе, видел иначе, и это всё никак не хотело укладываться в моей голове. И сложно было не согласиться с тем, что эти изменения нравились мне, видеть мир настолько лучше было сродни чему-то фантастическому, и я смог сделать это реальностью. Я стал бежать увереннее, и всё моё тело, как будто по чужому приказу и чужой воле, мчалось вперед, обходя все препятствия, пока в один момент я не оттолкнулся одной ногой от поваленного дерева и, пролетев пару метров в воздухе, не обогнал отца. Позади меня раздался торжествующий клич отца и его восторженный смех. Тренировки с отцом заставили меня о многом забыть. Я почувствовал в себе жизнь, понял, что живу не зря, и у моей истории есть свой смысл. Я просто нашёл занятие, которому нужно отдаваться на все сто процентов. Но никто не отменял минуты отдыха, время для передышек, никто не отменял бессонницу. Ночью ко мне снова приходила она. Пришла, как бывает обычно. Я не понимал – сон это был или реальность, но принял её как должное. Сейчас, сидя на своем диване и глядя на сползшее на пол одеяло, что обнимал во сне, представляя её, я уже не могу собрать той мозаики. Не могу вспомнить всё, что мне снилось. Сон ушёл от меня, убежал через открытое окно куда-то в бесконечно прекрасное ночное небо прямо к далёким звездам. Признаюсь честно, я всё ещё не отпустил её. Всё ещё не смирился с тем, что её никогда не будет. Всем, кто у меня спрашивал, я с пеной у рта доказывал, что я оставил Арину в прошлом, что от неё остались одни лишь воспоминания. Но это не так. Я всё ещё чувствую свою вину в её смерти, всё ещё чувствую её присутствие. Уже прошло немало времени. В этом году в ноябре будет три года со дня её смерти. Целых три года. Наш малыш уже пошёл бы в садик, уже научился бы ходить и говорить «папа» и «мама». Если бы тогда не произошло той аварии, если бы я не закрывал глаза на её пристрастие к траве, всё было бы иначе. У меня была бы совсем другая жизнь. Я бы не был похож на блуждающего призрака. Иногда я даже не понимаю, что её больше нет. Внутри будто какой-то блок, какой-то предохранитель, который не позволяет мне в полной мере признать, что её больше нет. Я будто и дальше живу, а она скоро должна приехать, и будто бы ничего не происходило. Знаете, бывает такое подобное чувство с кем-то, кто тебе дорог. Этот человек просто будто рядом всегда, и его просто временно нет, а ты продолжаешь возиться в своей рутине, не признавая горькой правды. А когда происходит прозрение, тебя накрывают смешанные специфические чувства, которые то и дело будто выключаются, когда предохранитель перегорает. Или же наоборот ты осознаёшь, что этого человека нет, когда те самые предохранители перегорают. Такое, знаете ли, сиюминутное горькое чувство, ком в горле, на глаза наворачиваются слёзы, и ты вот-вот заплачешь, а в голове повторяешь имя этого человека. И вдруг кто-то в твоей голове меняет перегоревшие предохранители, поднимает рубильники на положение «включено» и ты снова ты, снова обычный человек, который живёт, ползает в своей рутине, пытаясь выжить. В такие моменты, когда я резко переключаюсь, мне становится стыдно. Я будто предаю её память и пытаюсь снова переключиться на боль, будто боль – это искупление. Будто боль должна как-то загладить мою вину. Но ведь это не так. Мы должны отпускать тех, кого потеряли. Мы должны жить дальше. Но не всегда это получается. Не всегда получается делать так, как нужно. Чаще всего мы поступаем так, как велит нам наша боль – не отпускаем и не прощаем себя, копаясь в своей якобы вине. И так бесконечно. В последнее время в голове всё чаще и чаще всплывает фраза, которую я выхватил, читая какую-то книжку или газету: «боль хочет, чтобы её чувствовали». Моя боль будет со мной всю мою жизнь. – Тебя не беспокоит твоя одышка? – спросил отец, когда мы после очередной утренней пробежки тяжело опустились на крыльцо перед домом. – Да вроде нет, – неуверенно ответил я. Признаться честно, я даже не задумывался над этим вопросом. – Ты тяжело дышишь уже после первого километра. Тебе бы следовало бросить курить, – посоветовал папа и протянул мне бутылку с каким-то отваром, которым он поил меня после каждой пробежки. – Пап, не начинай этот разговор. Я взрослый парень, который сам заработал себе на эти сигареты. – Ты, может быть, и взрослый, но для меня ты всегда останешься моим сыном. Мне, честно, очень стыдно, что я пропустил большую часть твоей жизни, пытаясь разобраться с проблемами, которые наворотил, – опустил голову отец, избегая моего взгляда. Я никогда не слышал от него подобных слов. Обычно мы с ним всегда держались особняком, и все семейные эмоции вроде любви отца и сына обошли нас стороной несмотря на то, что мы остались вдвоём после смерти мамы. Я всю свою жизнь считал, что он винит меня в её смерти. – Я не специально тебя заставляю бегать по лесам и полям, чтобы как-то тебя наказать, – отец прервал тишину. – Я так и не думал. – Пока ты молод, и у тебя нет семьи, у тебя достаточно времени натренироваться и потом просто поддерживать себя в форме, тем более девочкам вроде нравятся парни в форме. – Пап, а почему ты был против Арины? – Почему ты так решил? – отец посмотрел на меня округлившимися глазами. – Ты никогда не скрывал свою нелюбовь к ней: избегал её, держался с ней сухо и всё время отвлекался на кого-то другого, когда она была рядом. – Так было не всегда. Про покойников не говорят ничего плохого, но… – Что «но»? – напрягся я. – Ты не знаешь о ней одной тайны, что выкопал я. – Выкопал? – мой сердитый голос напугал даже меня. – Да подожди. Не горячись. Я понимал, что рано или поздно вы задумаетесь о свадьбе. Этим ты похож на меня. Мы с твоей мамой тоже были первыми друг у друга и сразу побежали под венец. Я хотел знать, с кем ты свяжешь свою жизнь. Прости меня, если это как-то обижает твои чувства, – отец избегал моего взгляда, то и дело смотрел по сторонам. – Скажи, ты хочешь узнать то, что, возможно, тебе не понравится? – Конечно! – выпалил я, абсолютно не задумываясь. – Арина вращалась в компании людей, которые дома варили наркотики и временами там жила, – выдохнув, сказал отец и посмотрел на меня, ожидая моей реакции. – Это всё из-за меня. Это я её на них подсадил. Я разрешил ей попробовать, – сдерживая ком в горле, прошептал я. – Прости, что прерываю твоё самобичевание, но она же тоже не глупая овечка. У неё ума было столько же, сколько у тебя. Если бы она подумала о своём будущем, то отказалась бы. Но она этого не сделала. Тут уже не твоя вина. – Я во всём виноват. Я свёл её в могилу. – Перестань, сынок. Ты не сводил её никуда. Я знаю, что мои слова на тебя не подействуют, но ты сам поймёшь это скоро. Ты должен её отпустить. Пора бы. Пожалей её. Дай ей покоя. Может быть, в твоей жизни совсем скоро кто-то появится. Кто-то очень хороший. Жизнь – странная штука. Это я тебе говорю, как человек с опытом. Сегодня у тебя есть всё, завтра ничего не будет, а послезавтра опять что-то появится. И так по спирали на протяжении всей жизни. Всему своё время. Я представляю, как тебе тяжело. Я же тоже через это прошёл. Но послушай меня, перестань себя винить, вспоминай о ней только хорошее, но не каждую ночь, живи дальше, открой себя для других хороших людей, которых вокруг очень много, – сказав всё это, отец обнял меня, как не делал этого никогда. Обнял, как сына, как своего ребёнка, как дорогого человека. Это ни с чем не спутать. Я сразу почувствовал это. Но мне всё ещё было неприятно слышать в голове его слова, которые эхом бродили в моем черепе: «вращалась в компании людей, которые дома варили наркотики и временами там жила». Разве Арина могла так поступить?