Новолуние

Внедорожник отца бросало из стороны в сторону, когда он пытался увернуться от канав и рытвин на заброшенной лесной дороге. Я как мог сохранял спокойствие и пытался не удариться лбом о лобовое стекло. На мои предложения сменить его за рулем он только отмахнулся, в свойственной ему привычке полагаться только на себя. В этом мы с ним похожи, всегда считаем, что если что-то и нужно сделать, то никто кроме нас не сделает это лучше. Если бы не купленная в деревне свиная туша в багажнике, возможно, мы могли бы просто оставить машину около леса и дойти до логова волков пешком. Сегодня утром отец огорошил меня нашим новым заданием. Припарковавшись прямо перед домом, он влетел на кухню, где я лениво уплетал свой завтрак, и заявил, что мы едем в лес проведать волчью стаю. Я никогда раньше не видел нашу волчью стаю. Раньше меня раздражало всё, что было связано со стаей, потому что, как казалось мне, она отняла у меня моего отца. Отец много времени в моём детстве проводил за решениями тех или иных проблем стаи, будь то волчья стая или какие-то вечные проблемы приближённых людей. Сейчас, немного повзрослев и свыкшись с отсутствием родителей в своей жизни, я стал проще относиться к стае. Съехав на большой скорости по дороге в лесную ложбину, отец остановил машину и выключил двигатель. Не говоря ни слова, он выскочил из кабины и открыл дверь багажника. Я не стал дожидаться его команд и вышел за ним. Закинув мне на плечо свежую, завёрнутую в старую простыню тушу заколотой с утра свиньи, мы направились вглубь леса. Естественно, никакие волки нас на дороге ждать бы не стали, они не должны оставлять следов здесь рядом хоть и с заброшенной, но всё же дорогой. Отец сказал, что, кроме наших людей, здесь никто не бывает, но дополнительная осторожность стала неотъемлемой частью современной жизни нам подобным. Когда мы ехали по просёлочной дороге и отцу не приходилось лавировать между ямами и колеями, он рассказал мне небольшую историю нашего прошлого. Оказывается, в средние века, во время всевозможных охот на ведьм и нечисть, было раскрыто много наших. «В первое время, - сказал отец, - наши ещё как-то пытались добиться спокойной жизни и отвоеваться, но даже в верных рядах оборотней, ценящих семейные ценности на генетическом уровне, нашлись предатели, которые сдавали своих за собственную свободу или денежную награду. Раса оборотней почти вымерла. Многие полегли тогда, пока прогресс и войны не отвлекли людей от нас. После тех подпольных войн против оборотней наша популяция сократилась в сотни раз. Среди нас даже не осталось тех чистокровных истинных оборотней. Остаткам нашего вида пришлось влиться в общины людей, скрывая своё истинное происхождение, притворяясь, живя в страхе разоблачения. Тогда мы утратили наши связи. Затем, спустя сотни лет, когда охота на ведьм и нечисть осталась в прошлом, оборотни снова стали собираться в стаи, занимая свободные земли, но уже в окружении людей. Мы смешивались с людьми, а наши гены деградировали, и от былой силы и возможностей мало что осталось. Те, кто хоть как-то ценил своё происхождение, остались жить в деревнях, посёлках, некоторые же решили, что мир оборотней остался в прошлом и уехали в большие города жить «как нормальные люди» – Мы дошли, – остановил меня отец, когда мы спустились по крутому склону. Мы стояли перед непроходимыми зарослями дикой малины. Вокруг нас в голубое небо поднимались высокие колонны толстых прямых деревьев, подпирающие полог густой зелёной листвы над нашими головами. Слабые лучи солнца пробивались через густо переплетённые ветви старых деревьев, рисуя на подлеске разнообразные тени. Где-то пели птицы, вырываясь из листвы и снова в ней исчезая. Тихо шелестели листья от слабого ветерка. Взгляд отца был направлен прямо на заросли малины и крапивы. Я чувствовал что-то в этой гуще, что-то знакомое. Почувствовал взгляды, обращённые на нас. – Ты их чувствуешь, – на лице отца возникла улыбка. – Они признают тебя. Тени в малине шевельнулись, свет заиграл на серой шерсти и перед нами будто из ниоткуда возникли волки. Десяток волков. Они осторожно выходили из теней, из зарослей. Бесшумно, чтобы не нарушать привычные звуки леса, один за другим перед нами возникали волки разнообразных размеров. Большая часть из них была лишь обычными серыми волками, которых можно повстречать повсюду, остальные же были великанами. Самый большой волк доставал мордой до моей груди. Были здесь и молодые волки, родившиеся в этом году. Здесь были все. Стая, всё ещё двигаясь бесшумно, окружила нас со всех сторон, не сводя свои золотистые глаза ни на секунду. Я ничего не мог прочесть по этим глазам, которые под лучами солнца вспыхивали и снова потухали, как только волк сходил с солнечных пятен. Стая всё кружила и кружила вокруг нас, словно какой-то марш были их движения. Все до одного держались от нас на одинаковом расстоянии, образуя идеально симметричный круг, в центре которого стоял отец и ошарашенный этим зрелищем я. Десятки серых морд были обращены на нас, головы волков были опущены. Кто-то двигался быстро, кто-то двигался медленнее. Танец волков прекратился. Волки замерли и опустили свои глаза. Отец кивнул им. – Брось тушу ближе к ним, – произнёс отец. Я выполнил его просьбу и осторожно отошёл обратно к отцу, не зная, как себя вести при своих собратьях. Миг, и напряжение вокруг нас растаяло. Я почувствовал спокойствие и доверие. Волчата подошли к туше свиньи и осторожно принюхались. Они легонько похлопывали добычу, проверяя не убежит ли она, как только они раскроют свои пасти. Пока молодые волки были заинтересованы мясом, ко мне подбежал самый большой волк и ткнулся в мою ладонь своим влажным носом. Его золотые глаза смотрели на меня с любопытством и некой благодарностью. Волк осторожно нырнул под мою руку и потёрся своей головой о тыльную сторону моей ладони. – Погладь его, – шепнул отец. – Погладить? – недоверчиво переспросил я. – Да, конечно, – буднично ответил отец. – Он тебя не съест. Он хочет с тобой познакомиться. – Ты понимаешь их? – удивился я. – А как же, – усмехнулся отец. – Ты тоже их поймешь. Удивлённый и оцепеневший от страха, я осторожно погладил морду великана. Великан блаженно закрыл глаза. Мне стало приятно на него смотреть и страх будто испарился. Спокойствие. Это моя семья. Они такие же, как я. – Ты чувствуешь, как он говорит? – с улыбкой спросил отец. – Нет, – не понимал я, о чём он говорит. – Эмоции, которые возникают у тебя, когда ты его касаешься, не твои. Это его эмоции. Так значит спокойствие и чувство близости испытывал волк, а не я. Это великану стало приятно от моих касаний, и это он признал меня, как часть своей семьи! Я запустил свои пальцы в густую жёсткую шерсть волка и почесал его за ухом, как собаку. Вдруг на мгновение мною овладело смущение. Смешанные чувства. Желание и смущение. В это время волк смотрел на меня, опустив свою голову ниже, так что мои пальцы еле-еле касались его уха. Ему стыдно, что он поддался желанию и стал походить на обычную собаку? Чёрт! Это просто ни с чем не сравнимо! Никогда не чувствовал ничего подобного и понятия не имел, как общаются волки и люди. Даже не задумывался, что с ними можно общаться вот так. Это какой-то новый уровень общения в моем понимании. – Но как они это делают? – спросил я у отца, которого окружили несколько волчат и тёрлись о него со всех сторон. – Не знаю. Просто делают и всё. Я не разобрался. Когда ты рядом с ними, ты чувствуешь какие-то туманные эмоции, которые по началу можно принять за свои, но когда ты касаешься их, то чувствуешь их ярче. Мы просто понимаем друг друга на каком-то внутреннем уровне. Как будто у нас своя радиоволна. Они чувствуют твой страх, ты чувствуешь их страх, как будто это твой. В первое время мне было сложно фильтровать то, что чувствую именно я, и что чувствуют они. Потом я научился. – Охренеть, – это единственное, что я смог произнести. Больше у меня слов не нашлось. Я всё ещё смотрел в эти пристыженно опущенные золотые глаза. – Не волнуйся, всё в порядке, – полушёпотом сказал я. Серый великан отошёл от меня, и ему на смену примчались волчата, разделавшиеся со своей частью свиной туши. Их мордочки блестели от жира, а чистые наивные золотистые глазки смотрели на меня с любопытством. Один из волчат плюхнулся назад и почесал за ухом так неистово, будто от этого зависит его жизнь. Эта картина рассмешила меня, и волчонок обратил на меня свой взгляд. Его лапка замерла, и он начал сверлить меня своими золотистыми пуговками, которые в лучах солнца блестели и мерцали. Я присел и протянул к нему руку. Шершавый язык коснулся моей ладони. Удивление. Что-то удивляло меня в моей ладони. Какой-то незнакомый запах. Что-то не так. Что-то новое. Интересно. Любопытно. Мягкая. Незнакомый запах. Моя рука скользнула по шее волчонка, и на моё удивление он плюхнулся на спину, приглашая меня погладить его живот. Это заставило меня улыбнуться. Будто вторя мне, волчонок радостно тявкнул. Остальные волчата, что наблюдали за нами, подбежали к нам и принялись облизывать меня своими шершавыми языками, пытаясь достать до моего лица, а в особенности до носа. От них пахло мясом, но это не напрягало меня. Подумаешь, еда. Волчата скулили и толкали меня со всех сторон своими лапками, залезая своими языками мне в уши, глаза, ноздри. – Они считают тебя своим и хотят, чтобы ты пах также, как они, – засмеялся отец. – Они тебя приняли. – Я чувствую это, – смеялся я. В это время остальные волки сидели рядом. Кто-то из них разделывался с остатками туши, принесённой нами, кто-то лениво растянулся в тени. Моё внимание привлекла отделившаяся ото всех группа волков, сидящая рядом с зарослями малины и не приближающаяся к нам. – А почему они ушли от нас? – спросил я отца. – Это обычные волки. Присоединились к нашей стае. С ними мы не можем общаться так, как с теми, в ком есть наши гены. – То есть, у нас нет контакта с обычными волками? – Нет. Я посмотрел на эту группу, которая была вынуждена прийти сюда лишь только по воле их вожака, который являлся оборотнем. Им не было никакого дела до нас. Они с опаской держались и, как полагается всем диким животным, испытанным временем, не доверяли человеку. – А если волк спарится с оборотнем? – Это невозможно. Биология. У нас разное количество хромосом. Ведь не может же спариться обезьяна с человеком. Технически конечно может, но это ничего не даст. Так же и у нас. – Значит, человек-оборотень и волк-оборотень могут… – начал было я, но отец понял, о чём я хочу спросить. – Тоже нет. Разный набор хромосом. Мы можем сходиться с людьми. Набор хромосом у нас, как у людей, но вот генетически мы богаче. А в обличие волка у нас нет больше вариантов, кроме как себе подобные. Рано или поздно они тоже вымрут. По своей воле никто не захочет обречь себя на такую жизнь, а те, кто есть, слишком малочисленны. А потомки волков-оборотней когда-то выродятся в обычных волков. Мной овладело еле заметное чувство обречённости. Одиночество, о котором я забыл, снова накрыло меня волной. Одиночество, что я испытывал каждый день, возвращаясь в свою пустую квартиру в Казани, которое многократно усиливалось с приходом ночи. Я поднял глаза и поймал на себе замерший взгляд того самого волка, что подошёл ко мне первым. Неужели это были его мысли? Неужели его одолело чувство одиночества после слов отца? Тоска в его глазах вызвала ком у меня в горле. Тепло летнего дня, лучи солнца стали чем-то отдалённым, что никак не могло справиться с моей грустью и обреченностью, которую я носил в своем сердце уже не один год. Все это существование, выполнение ежедневных обязанностей –лишь ритуал, который я должен проводить каждый день, чтобы выжить. Умирать не хочется. Жить тоже. Золотистые волчьи глаза понимающе сверлили меня. – А сколько лет живёт обращённый в волка оборотень? – спросил я отца, когда мы ехали в машине обратно, оставив моих новых знакомых в лесу. – Смотря во сколько обратишься, – отвечал будничным голосом на мои вопросы отец. Сейчас мы снова походили на обычную семью. Отец ведёт машину, а его любопытный сын отвлекает его кучей вопросов, на которые он без устали находит ответы, порождающие ещё вереницу вопросов. – Если, например, обратиться в двадцать лет? – предположил я. – В два-три раза меньше человеческого срока. Если в среднем жить до восьмидесяти лет, то примерно тридцать-двадцать лет останется жить оборотню в обличии волка. Здесь сказывается дикая жизнь. – А кто был тот большой волк, что подошёл ко мне первым? – Это их староста. Он наблюдает за ними. Он самый старший, уже многое повидал. – Когда он обратился? Сколько ему лет? – Было бы около пятидесяти человеческих лет, но по волчьим – глубокая старость. Если тебе интересно, то мы можем заехать в одно место, и ты всё сам узнаешь. – Конечно, интересно! – возбудился я. – А куда заедем? – Очень много вопросов, сын, – засмеялся папа. – Сейчас всё сам узнаешь. Папа повернул на первом перекрёстке в другую от дома сторону, и мы поехали в объезд леса. Я решил не забрасывать отца своими очередными вопросами, гадая куда же мы можем заехать, где я смогу найти ответы на свои вопросы. Пока мы ехали, я сохранял молчание, а папа, видя, как мне с трудом это даётся, время от времени смеялся, поглядывая на моё охватившееся любопытством лицо. Через десять минут мы остановились около старого деревянного дома с резными ставнями и красивыми вырезанными деревянными голубями под крышей, одиноко стоящего на окраине леса. Краска с деревянной обшивки дома уже слезла, а заново красить, видимо, его никто не торопился. Вероятнее всего, здесь живут старые люди. Или же этот дом – прикрытие для какого-то тайного хранителя оборотнических тайн. Наша машина остановилась под старой черёмухой, чьи ветви загораживали половину дома, создавая густую тень. Рядом с обветшалым забором палисадника, под черёмухой стояла обычная серая скамейка, сколоченная из двух колод и доски. На нижних ступеньках крыльца стояли две пары старых галош. Значит, здесь живут двое. Отец, не стесняясь и не беспокоясь потревожить чей-то покой, вошёл в сени. Стараясь не отставать, я быстро скинул кеды и залетел за ним, чуть было не снеся ведро с какой-то кашей, вероятнее всего, бывшей чьим-то кормом. – Здравствуйте! – громко и протяжно поприветствовал отец хозяев этого дома. В доме было прохладно и мрачно. В горнице играл телевизор, на подоконниках стояли какие-то цветы в горшках. Занавески на окнах висели ещё тех времен, когда девушки вышивали на них свои орнаменты и рисунки. В одном углу стоял старенький, но цветной телевизор, в другом печь, в третьем за занавесками стояла кровать, а в четвёртом старенький диван, на котором перед телевизором сидел старичок и старушка. – А-ба, кто приехал! – воскликнула старушка лет восьмидесяти, удивлённо вскинув руками. На её лице вспыхнула радость, как только она узнала моего отца. Она бросилась его обнимать, целовать, как родного сына. Старичок в это время, улыбаясь широченной улыбкой, тихонько встал за ней и пожал нам руки, произнося коронное деревенских старичков: «здарова». – А это кто у нас тут? Елизар, ты что ли? – снова вскинула руками старушка и восхищённо покачала головой. – Как вымахал! Как вымахал! Такой жених, батюшки. Я не знал, что ответить, только кивал головой и чесал затылок от смущения. – Мужик уже, – усмехнулся старичок. – Как у вас здоровье-то? – поинтересовался отец. – Здоровье потихоньку, – начала хлопотать на кухне старушка. – Вы бы предупредили, дома же ничего нет. Угостить-то вас, батюшки, нечем. – Мёду поставь им, – строго вмешался в суету старушки её супруг. – Да, верно, мёду-то будете. Мёд хороший. Где ж миска-то для него. Батюшки, как в чужом доме, ни черта не могу найти. Старик, ставь чайник, не стой, как гость. – А вы так, мимо проезжали, или чего случилось? – поинтересовался старичок. – От лесных ехали, познакомил Елизара с ними. Решили к вам по пути заехать, – сказал папа, зачерпнув ложку мёда из миски, которую нашла хлопочущая старушка. – От лесных. Иван-то там как? – спросил старичок. – Вроде неплохо. Не жаловался. – Он же и не пожалуется никогда, – покачал головой старичок. – Но я чувствую. – А Иван это… – решил я вмешаться. – Тот большой волк, что подошёл к тебе первым, – ответил отец. – Да, поди посерел-то ещё пуще прежнего. Поседел, постарел. Это наш младший сын, – посмотрел на меня старичок. – Ваш сын? – вылетело у меня. – Да, сын. Характер у него в молодости горячий был. Чуть что, сразу лез драться. Сколько мы из-за него переживали, чёрт эдакий. – А как… – хотел спросить я, но, видимо, старичок сразу понял, о чём я хочу спросить. – Как он волком стал? – уточнил напрямую старичок. – Да, – смущённо подтвердил я. Я не хотел вот так прямо спрашивать у него об этом, это не этично, но получилось, как получилось. – Годов ему было двадцать два где-то. Устроил он, чёрт, драку и не смог сдержаться. Обернулся. Прям при людях. Из-за суперлуния быстро это у него вышло. Опасное это время, а он в драку, дурень. В итоге тех людей пришлось из-за него спрятать и грех на душу взять. Сейчас, собака, живёт вон в лесу. Спокойным стал, охламон. Наверное, ему сейчас столько же лет, сколько и нам. Перед глазами сразу же всплыли обречённые глаза того самого волка. Золотистые, но подтянутые некой серостью, будто пылью, уставшие от жизни, одинокие. Тем временем, старушка, стоя к нам спиной и будто занимаясь чем-то важным у кухонного шкафа, боролась со слезами, которые накатывали на неё вместе с воспоминаниями о младшем сыне. Должно быть, горько осознавать, что твой сын стал животным и сейчас вынужден прятаться в лесу и жить животной жизнью, в то время пока ты находишься совсем близко и ничего не можешь исправить. К тому же, твой родной ребенок стареет не по годам, а по дням. – Назад дороги нет, – озвучил мои мысли старичок, сверля что-то взглядом на полу. Заметив напряжение, повисшее в комнате, словно удушающий газ, отец перевёл разговор на другую тему, более обыденную и нейтральную. Он поинтересовался скотным двором стариков и не сложно ли им его всё ещё поддерживать, учитывая их возраст. Старики притворились, что полностью поглощены этой темой и поведали о своих гусях, о курицах, которых прошлой зимой таскали лисы, о старой козочке. Но из моей головы всё равно не выходила мысль о волках, живущих в этот самый миг в лесу. Некогда многие из них были людьми, жили такой же обычной жизнью и вдруг из-за стечения некоторых обстоятельств обернулись безвозвратно в животных, хранящих старые воспоминания о прошлой жизни человека, и вынужденные теперь до конца своего существования влачить на себе заботы новой жизни. Спустя час мы с отцом поехали домой. Старики вышли проводить нас. Старичок с печальной улыбкой стоял около скамейки, а старушка чертила своей рукой крест перед собой, стоя на верхней ступеньке крыльца. У неё в глазах застыли слёзы, а движения были резкими и искренними, желающими уберечь нас от всех напастей жизни. Я махал им рукой, как родным бабушке и дедушке, коих у меня никогда не было, и долго всматривался в их одинокий домик на краю озера за лесом, пока лес не скрыл его за нашей машиной. Эта встреча оставила какие-то приятные и печальные чувства, будто прощание с очень близкими людьми. Будто эти люди что-то внесли в мою жизнь, и встреча эта не была напрасной и пустой. Спустя пару месяцев старичок сляжет с инсультом и умрёт через несколько дней после приступа в реанимации, а старушка, хлопочущая во дворе одна без мужа, просто рухнет замертво, и её найдут лишь спустя неделю, когда отец привезёт ей необходимые продукты питания.