Последняя нота - тубероза

      Я не фанат рассказов о своих неудачах. Это не кажется мне смешным или хотя бы забавным, но Тео так заинтересованно смотрит, что хочется сдаться и рассказать ему обо всём, скинуть с себя часть этой ответственности. Идеально застеленная кровать уже испорчена, нет причин не садится на неё. Стоит мне снять пиджак и коснуться бархатного покрывала, и я уже откидываю спину назад, скрещиваю руки на груди и смотрю в поток. Тео сидит рядом, не нависает надо мной, не давит вопросами, но его энергия и любопытство окутывают всё пространство этого чулана так, что мне не вдохнуть.       — Окно открой, я сейчас задохнусь от твоего любопытства.       Он молча и покорно открывает. Наверное его действительно пугает моё пустое лицо и то, что я не злюсь. Что ж, сейчас, видимо, всё достигло катарсиса, раз я ничего не могу сделать и произнести.       — Я сидел на древних рунах и пытался писать что-то в эту бумажку. — так, начало положено, остаётся вычеркнуть подробности о моей одержимости её парфюмом, и скудный рассказ будет готов. — Она спросила, куда ты отвёл меня, ведь в больничном крыле я не появлялся, это она узнала и уточнила потом. Я ответил, что посещаю целителя разума, на что Грейнджер посмеялась. Она не поверила, я взбесился и предложил ей сделать задание за меня, раз ей так хочется в чём-то убедиться. Она взяла его и сказала, что вечером отдаст мне, и потребовала за это одно желание. Конец.       Тео ошарашенно смотрит на меня и ничего не отвечает, на его лице отражается весь спектр эмоций от удивления до замешательства и улыбки. У него всё-таки получается взять себя в руки, и, когда он намеревается ответить, я нарочно отворачиваю голову обратно к потолку.       — Меня сейчас волнует только одно, где достать Феназепам, чтобы бросить им в тебя на манер Петрификуса, чтобы взять тайм-аут и обдумать все.       — Что такое феназепам? — после войны Тео где-то пропадал и о своих приключениях никому не рассказывал, но по возвращению он вёл себя ещё более раскованно и, кажется, познал какую-то новую силу в виде спокойствия и усмирения внутренних демонов. А вдовесок к этому стал использовать в речи совсем неизвестные мне слова. Я пытался распрашивать о природе их происхождения и его чудесном исцелении, но он лишь многозначительно смотрел и говорил, что мне будет неинтересно.       — Маггловские таблетки, от которых ты сидишь словно овощ и ни о чём не думаешь. — произнося это, Тео смотрит в окно, будто вспоминает что-то далёкое, приносящее ему страх и спокойствие одновременно. И распрашивать его сейчас об этом будет полной бестактностью. Нотт, словно врываясь и читая все мои мысли, говорит тихо:       — Давай один мой секрет на один твой, пойдёт?       — Вполне.       — Задавай вопрос.       Я уверен, что он знает, о чём я хочу спросить, но даёт мне возможность спросить абсолютно всё что угодно, я не хочу ломать его. Не хочу заставлять говорить о том, что он вспоминал, произнося название маггловских таблеток, даже если он дал мне эту возможность - я ей не воспользуюсь.       — Как давно тебе нравится Пэнси? — он теряется от этого вопроса, выглядит ещё более потерянным и удивлённым чем раньше. Боковым зрением замечаю, что он смотрит на меня своими карими глазами: они не такие огромные и лисьи как у Грейнджер, в них нет того доверия и надежды. Его глаза изучающие, сощуренные, ищущие подвох. Он еле заметно закусывает губу и запускает руку в волосы.       — С третьего курса. — тихо говоря это он отворачивается от меня, ему нужно время восстановиться, чтобы вновь стать актером в своём импровизированном театре. — О чём ты умолчал в своём сегодняшнем рассказе о Грейнджер? - что ж, правда на правду, мы договаривались. Вряд ли он пойдёт расклеивать объявления по всей школе о моей маньяческой сущности.       — Я был готов умереть от асфиксии от аромата её духов, я разложил его на ноты и сказал ей, но оказался неправ. И жался к холодной стене, чтобы провалиться в неё и не касаться этого пожара на её коже, не смотреть в глаза-галактики.       — А это был ты или Дракон? — вопрос на пятнадцать очков, как обычно очень проницательно для Тео. Я не был бы собой, если бы по пути сюда не разложил этот урок на тысячи секунд и не произвёл каждую заново в своей голове в надежде понять.       — Это был я, и от этого становится только хуже. — я не идиот, я понимаю, что эти действия сродни пляске над костром. И я буквально ощущаю, как он касается тела, оставляет на нём ожоги, которые не исцелить ни одной магией. И этот самый огонь расползается по моей грудной клетке, стараясь разломить ледник, который уже даёт трещину. Но огонь движется ниже, переносится на живот и сворачивается там, пробуя меня на вкус, пробуждая во мне давно забытое чувство. Какое? Желание? И желаю я никого иного как Гермиону Грейнджер. От этого осознания хочется кричать, прыгнуть в ледяное озеро и замёрзнуть там насмерть, лишь бы потушить этот огонь.       Но я продолжаю гореть.       Из размышлений меня вырывает Тео, который настойчиво машет у меня перед лицом каким-то пергаментом.       — Что это?       — Пока тебя не было, я набросал жизненные принципы нашего Дракона. Сверься.       Он даёт бумагу мне в руку. На ней красивым, размашистым почерком с завитками написан список:       • Делит людей на врагов и друзей;       • К врагам безжалостен, друзей спасает;       • Неравнодушен к Грейнджер;       • Делится только важными воспоминаниями о посещении тела;       • Забирает контроль в хаотичные моменты;       Выделить систему не получилось.       • В целом хаотичный, неизученный агрессивный засранец как и Драко.       Пробегая глазами по списку я мысленно ставлю галочки напротив всех пунктов, скрипя зубами даже напротив последнего.       — Да, в целом всё так. Странно только то, что за столько времени мы не узнали или не заметили большего.       — Ну, сейчас я буду рядом и буду готов с ним столкнуться. — Тео смотрит на меня с улыбкой, слегка наклоняя голову вбок.       — Надеюсь этого не прозойдет, ты всё-таки дорог мне. — тихое, но самое важное и нужное признание. Если Дракон причинит ему боль, я не смогу с этим смириться.       — Пойдем обедать, мученник, тебе надо есть за двоих. — он беззаботно хохочет, чтобы не напрягать после моего признания. Он знал это всегда, и всегда делал вид, что это лишь игра, хотя всегда был готов погибнуть за меня.       — Сколько шуток ты уже придумал?       — Много, а вопросов ещё больше. Например, когда у тебя будет секс, это будет считаться тройничком или всё-таки один будет вынужден заниматься вуайеризмом? Можно ли считать ваши отношения полиаморией? -Салазар, Тео, заткнись.       Он вновь смеётся, запрокидывая голову назад, и мы выходим из комнаты.       Мы проходим в залитый светом зал, от большого количества людей лопатки автоматом сжимаются, делая и без того прямую осанку ещё более ровной, а на лицах непроницаемые маски-усмешки. Все движения настолько знакомые и отточенные, что становится тревожно от автоматизма. Мы словно роботы, запрограмированные на игру в обществе.       Сидя за столом я понимаю, что есть совсем не хочется, я держу в руке стакан с водой, а другой нервно постукиваю пальцами по ноге под столом. Какой смысл в принятии пищи, если я уже чувствую себя сытым всем по горло? У меня сегодня столько потрясений, что на всю оставшуюся жизнь хватит. Можно просто уйти отсюда и посидеть под деревом в одиночестве с сигаретой. Или закрыться в спальне и читать Шекспира. Нужно занять себя привычными вещами, чтобы успокоиться. Одна из привычных вещей уже наконец вернулась ко мне, я вновь чувствую холод. Но я не зарываюсь в пиджак, я наслаждаюсь этим долгожданным холодом, он даёт надежду, что огонь потушен, и это было лишь помутнением, а может и не существовало никогда. Стоит мне только допустить мысль, что всего этого не существовало, как глаза находят Грейнджер, заходящую в зал. Она не смотрит в мою сторону, но кажется медленно, но верно движется к моему столу. Расстояние предательски сокращается, а сердце уже готово выпрыгнуть из груди от такой скорости биения.       Она подходит.       — Привет, я принесла то, о чём ты меня просил, отойдем? — я не понимаю, что она имеет ввиду, но вид у неё собранный и предательски спокойный. Только одни глаза обводят стол, наблюдая, кто повернулся в нашу сторону. Тео тоже замечает её и предлагает присесть и присоединиться к трапезе, но она, слава Салазару, отказывается.       — Тогда пойдём. — я спешно скрываю руки в карманах, чтобы скрыть тремор, и пытаюсь приветливо улыбнуться в надежде, что улыбка не походит на оскал.        Мы направляемся к выходу из зала, я двигаюсь гораздо быстрее допустимого, Грейнджер едва поспевает за мной, но моё желание скрыть наше общение от посторонних глаз, не подвергать её негативу окружающих, сильнее. Стоит нам оказаться в пустом коридоре, как я останавливаюсь.       — Я слушаю тебя.       — Я принесла твое задание. Это было не сложно. Ты, кажется, должен мне желание, я знаю, на что его потратить. — я вздыхаю и нервно сглатываю, гортань начинает ходить ходуном, а дыхание сбивается, сталкиваясь так близко с ароматом её духов и жаром, исходящим от тела. Я не знаю, что она попросит, но меня радует только то, что не меня, и мне не придётся гореть еще больше. Я смотрю в её глаза-галактики и вижу в них отдельную жизнь, спокойствие. Место, где есть шанс на надежду и спасение от гнева всего мира. Мне хочется опустить взгляд, но настоящий мир вдруг кажется мне слишком жестоким, словно вокруг одна разруха, разрушения и взрывы. Будто вокруг война. И моё единственное спасение находится в этих галактиках. — Малфой, ответь мне на вопрос. Кто дал тебе это задание, кого ты посещаешь и зачем? Это моё желание. Я хочу знать о тебе. — обо мне. Её желание было обо мне. И в этот момент всё обрывается, мир схлопывается, и я чувствую только аромат смолы и кориандра. Гортань перестаёт идти ходуном, пальцы больше не трясутся и не теребят ткань карманов изнутри. Я чувствую огонь, он обжигает меня так сильно, что хочется потрогать пальцами ожоги на груди, лице и руках.        Грейнджер вызывает такие противоречивые чувства, непонимание, страх, смятение. Я не в состоянии предугадать её следующий ход, она словно тайфун, сгребающий под себя всё. Стоит мне только начать продумывать её действия или слова, как она совершает что-то невообразимое, ставя меня в тупик, заставляя меня сталкиваться... с кем? С самим собой? Со своими чувствами?       — Объясни мне, почему тебе не всё равно? — я произошу это, и внутри меня трещит ледник, я боюсь услышать ответ, но задаю этот вопрос. Дрожь пробивает всё тело, а Грейнджер молчит, изучает меня.       — Я… я не знаю. Мне захотелось узнать, что с тобой случилось, ты так изменился за эти годы. Я не узнаю в тебе мальчишку со второго курса, который называл меня грязнокровкой, я не узнаю тебя. Ты... Это не ты как будто. И мне хочется прикоснуться к тебе, убедиться, что ты еще жив. — Она произносит это так тихо, словно признаётся сама себе, и кладёт свою горячую ладонь мне на грудь в районе сердца. Мышца внутри сокращается так быстро, что, кажется, может порваться в любую секунду. Мне хочется схватить её руку, отдёрнуть её, снова оскорбить и убежать. Нам опасно находиться рядом друг с другом. Я безумно боюсь потушить этот огонь внутри неё, кажется, что стоит мне коснуться её кончиком пальца, и она потухнет, перестанет гореть. А я перестану быть собой, перестану быть холодным. И мне так хочется уйти или прийти к компромиссу и всё ей объяснить, но я никогда не смогу этого сказать, а она никогда не сможет услышать. И исход может быть только один. Один из нас разрушит другого, оставив после него пустоту. Я пытаюсь увеличить между нами расстояние, отходя на шаг, но слышу в голове звук трескающегося льда. И сдаюсь. Я делаю шаг вперед, восстанавливая прошлую дистанцию, и накрываю её спину своими руками, иммитируя объятия. Теперь она сокращает расстояние между нами, подходя ближе и упираясь обеими руками в мою грудь.       Мне хочется положить голову на её волосы, приблизиться и утонуть в этом аромате, мне хочется пропахнуть ей. Хочется трогать, гладить эту горячую спину своими холодными пальцами. Я чувствую её жар через рубашку, через свой пиждак. Я чувствую её руки и её присутствие рядом. Кажется, что в этот момент, обнимая её, я готов к тому, что один из нас будет разрушен. Я готов быть разрушенным, я готов даже умереть, только, пожалуйста, можно перед смертью ещё раз вдохнуть этот аромат? Мы стоим в объятиях друг друга несколько секунд, но я успел попрощаться с жизнью и родиться заново. Я отхожу, освобождая её, и с губ срывается что-то странное:       — Сегодня в подземельях будет вечеринка, приходи в девять, я расскажу тебе всё.       Грейнджер поднимает глаза, и я вижу её розовые щёки, покрытые румянцем. Она медленно кивает, отдаёт мне свиток и уходит. А я продолжаю стоять в пустом коридоре, провожая её взглядом. Вокруг стоит полная тишина, словно этот момент станет нашей отправной точкой в ад, даже портреты на стенах уважительно притихли, наблюдая.       Я возвращаюсь в спальню словно окрылённый, меня резко перестал волновать дневник, возможность оказаться в больнице или моё сумасшествие. Я смирился со всем и принял любой исход, всё равно жить останется мне не так долго после этих объятий. Тео встречает меня взглядом, достойным разве что Гиппогрифа, немного удивлённым, напуганным и источающим миллион вопросов.       — Драко, ты?       — В полном порядке. Держи записи. Читай, что там.       Сейчас он ещё больше растерян, пытается заглянуть мне в глаза, в надежде найти там Дракона или что похуже. И от этого действия я впервые за долгое время по-настоящему, искренне смеюсь. Нотт наконец-то смиряется с моим состоянием, стараясь ничего не спрашивать, только удивленно вскидывает бровь. Прокашливается и во всей своей актерской выразительностью начинает читать. «Сегодня я проснулся гораздо раньше обычного, в окно светили последние лучи осеннего солнца, и я потянулся к нему лицом, чтобы поймать лучики. Настроение от этого сразу улучшилось, и я, нацеленный на новый день, пошёл собираться на завтрак. За столом я беседовал со своим другом Теодором, он рассказывал мне о последней прочитанной книге, мы увлеченно обсуждали её и сегодняшние предметы. Занятия прошли быстро, я не успел заметить, как пролетело время. Моим любимым предметом сегодня были древние руны, на которых у меня даже получилось поговорить с одногруппницей. В конце учебного дня я совсем не чувствовал себя уставшим, я был нацелен на новые занятия и общение с друзьями.  Драко Люциус Малфой, 18 октября»       — Это? Это что? — я недоумённо смотрю на Тео в надежде, что он сам сейчас выдумал это, чтобы посмеяться с моей реакции.       — Это, друг мой, твои лучшие мемуары. — он, кажется, тоже в шоке, но выражает его тихо хихикая.       — Я как это сдам? Это не я, это вообще ни одна из моих личностей!       — О, так у тебя их больше?       — Молчи! Просто молчи.       — Не парься, Гарпия пока ничего не читает, прорвёмся.       — Угу, в ад. Я позвал Грейнджер на вечеринку.       Рот Тео совсем не аристократично открывается, и руки выпускают пергамент.       — Что ж, я буду приглядывать за вами. — вот оно - проявление великодушия и дружбы. Ни единого вопроса и удара по голове, чтобы я пришёл в сознание. Тео - синоним слова принятие.       Особенность этого школьного года, отличие его от всех других в том, что почти всем стало плевать на неприязнь факультетов, ссоры и связи между людьми. Большинство студентов прошли войну, некоторые оказались по разные стороны баррикад, но каждый прошел свой личный, персональный ад. И сейчас эти же люди занимались залечиванием своих ран и травм. Каждый справлялся по-своему. Кто-то мучался в кошмарах и поэтому не спал, кто-то топил себя в алкоголе, а кто-то в половых связях. И никто не имел смелости и сил осуждать других. Все мы обзавелись такими шрамами, что не хватит всей жизни на их затягивание. Вечеринки стали тише, студенты стали более закрытыми, и сейчас на появление Гермионы Грейнджер в подземельях Слизерина почти никто не реагировал. Разве что бросали заинтересованные взгляды, но, видя её в компании меня и Теодора, вопросы у всех куда-то пропадали.       Блейз поздоровался с ней на входе, одарив дружелюбной улыбкой. Сказал, что рад видеть её в достойной компании, всучил бокал с огневиски и предупредил о том, что брать напитки со столика в углу не стоит, кто-то из особо активных студентов экспериментировал в смешивании алкоголя с амортенцией. Пэнси наблюдала за нами издалека с настороженностью, но, видя, что Гриффиндору так же плевать на войну факультетов, подошла пообщаться и сообщила, что причёска Грейнджер сейчас выглядит гораздо лучше чем когда либо. Сама Грейнджер держалась спокойно. Она не выглядела напуганной или удивлённой нашей отречённостью, от чего я сделал вывод, что в башне Гриффиндора дела обстояли так же. После обмена любезностями каждый разбредался по углам в свои маленькие компании и обсуждал что-то далёкое, позволяющее отвлечься. Никто не строил планов на будущее, все лишь делились счастливыми моментами прошлого. Так Блейз ушел на диван к Дафне, пытаясь флиртовать, а Тео, оставив нас с Грейнджер наедине, пошёл обсуждать с Пэнси последние события в школе.       Беседа с Грейнджер была лёгкой и ненавязчивой, она не задавала вопросов и ждала, пока я сам буду готов рассказать. Чёрное платье в котором она пришла не выражало траура, оно показывало утончённость её фигуры, её отношение к миру и внутреннее состояние. Она не была вульгарной или стеснительной, она просто была собой. Была собой, когда не пыталась скорее накидаться, была собой, рассказывая о том, что сейчас читает и чем планирует заниматься после обучения. Её прежние желания пойти в Министерство и со временем дослужиться до министра никуда не исчезли, просто взяли тайм-аут. Грейнджер планировала пожить в маггловском мире, вернуть родителям память и просто восстановиться. Война оставила на ней свои шрамы, не те, что прячутся под рукавами платья, а те, из-за которых она стала тише и наблюдательней, из-за которых начала курить, и из-за которых общалась со мной. Я стал последствием её шрамов. От осознания этого хотелось залечить их, всё исправить, найти портал в прошлое и остановить войну, но это было невозможно, поэтому я, просто отведя ее к углу стекла, открывающего вид на дно чёрного озера, начал:       — Я хожу к психологу или типа того. После того, как я попал в Мунго, меня обязали посещать его. Изначально я не был нацелен на разговоры, и Гарпия предложила мне вести дневник чувств.       — Гарпия? — она зацепилась за это, словно я не сказал ничего больше. Пытаясь сдержать улыбку она выглядела словно маленький зверёк.       — Кажется её зовут Гардения. — я пытаюсь изобразить улыбку, чтобы не казаться кретином.       — Почему ты попал в Мунго? — её взгляд устремляется прямо в мои глаза в надежде найти там ответы, но я молчу. И глаза молчат. Только предательски закатаные рукава рубашки выдают меня, но вспоминаю я об этом поздно, в изучении меня глазами она уже дошла до нужного запястья. — Ты пытался покончить с тобой? — она смотрит на белые квадратики, закрывающие метку, её глаза выдают страх и печаль.       — Нет, я просто... или да, я не знаю. Я не рассчитал. Я не знал, что так получится. — ничего не говоря, она проводит пальцами по квадратам, поглаживая их. И от этих прикосновений горячими пальцами по мне пробегает ток, я смотрю на это действие как заворожённый, в надежде увидеть ожоги на местах её касаний. Но не нахожу их.       — Я не знаю значит ли это что-то для тебя, но я хочу быть уверена, что ты не убьешь себя, и, если Тео не окажется рядом, ты можешь пойти ко мне.       Под этот разговор мы отходим к единственному пустому углу и садимся на диван лицом к лицу, боясь смотреть в глаза друг друга. Между нами всего лишь несколько десятков сантиметров, от чего я ощущаю её прикосновения по моей коже. Я вижу, как её бьет изнутри осознание того, что она мне сказала, и что я ничего ей не ответил.       — Грейнджер, я не хочу впутывать тебя в это, я совсем запутался. Знаешь, когда я впервые увидел тебя в этом году, всё пошло не по плану - ты стала другой, ты изменилась и притягивала к себе словно магнит. Когда мы встретились впервые лицом к лицу под деревом я опешил. Я должен был ненавидеть тебя, потому что ты горишь, светишься и заполняешь собой всё пространство. Ты заставила меня почувствовать что-то давно забытое, а может и вовсе новое. Я почувствовал тепло, хотя должен был тебя ненавидеть.       — Это плохо?       — Я не знаю. Моя жизнь, она другая, она отлаженная и распланированная по минутам, и в ней как будто бы нет больше места для такого чувства и пожара в виде тебя, я боюсь, что однажды уничтожу тебя.       — Я могу уйти сейчас, и мы забудем весь этот разговор, словно его не существовало, наших взглядов друг на друга не было как и тех объятий, мы выдумали это.       Я поднимаю взгляд, хотя она упорно смотрит на пол, не в силах поднять голову. Всё мое естество кричит соглашаться и начать жить как раньше, но тепло, исходящее от неё, останавливает, и я тихо признаюсь:       — Это ничего не даст. Ничего из этого не было придумано, и если ты можешь исчезнуть из этой комнаты, то ты никогда не сможешь исчезнуть отсюда. — с этими словами я перехватываю её руку и подношу к своему сердцу. — Я хочу пойти к тебе, Грейнджер, несмотря на то, что случится. И я обещаю, что никогда не убью себя сам, меня убьет только твоя волшебная палочка.       Она поднимает глаза на меня, и я затягиваю её в объятия под треск льда в моей голове. Мы сидим, прижавшись друг к другу, словно никого больше не существует, словно мы оказались на той самой тихой планете из галактики её глаз.       С Тео мы возвращаемся в спальню уже за полночь, он хочет задать мне тысячу вопросов, но я прерываю его, говоря, что обдумаю ответы и отвечу завтра за сигаретой.       — Ладно. Давай трансфигурировать стол, иначе я лягу с тобой и буду обнимать во сне. Как Грейнджер конечно не обещаю, но, думаю, я ничуть не хуже.       — Приму к сведению и обязательно воспользуюсь твоими услугами в другой раз, а пока лучше я сделаю для тебя кровать, вам какую: побольше или всё-таки поютитесь в односпальной?       — Какая получится, но я верю в твои способности.       Первым делом я уменьшаю свою кровать, чтобы в этот чулан влезла ещё одна, и с третьей попытки у меня наконец получается создать ещё одну кровать для Тео. Быстрый холодный душ и я уже лежу в кровати, беспокойно метаясь по подушкам. Почувствовав первый порыв головной боли, я сдаю Тео свою волшебную палочку. И стоит мне опуститься обратно в кровать, как я проваливаюсь в темноту из головной боли.       Открываю глаза. Ну наконец-то. Тело податливое, в него умещается столько силы. Хрущу поочередно каждым пальцем, от этого звука друг на соседней кровати просыпается.       — Драко?       — Ну здравствуй, Теодор.       — Инкарцеро!       — Ну, не очень то это вежливо.       — Ты не Драко. И я не знаю, что ты собираешься делать, вдруг ты сейчас убьешь всех, я обязан обезопасить себя и остальных.       — Те-е-е-о, какой же ты глупышка. Я и есть Драко. Мы две части одного целого, я другая часть его личности. Часть, которую он подавлял с детства. Часть, которая являлась его единственным другом, когда ты бросил его. О, как же это было забавно. Маленький Теодор приехал в школу и вырвался в большой мир. Драко Малфой стал ему не нужен, он пошёл покорять всех и оставил Драко с двумя имбицилами, не умеющими формулировать мысли.       — Это не правда…       — Да что ты? А когда же ты вернулся? Когда папочка стал избивать тебя? Тебе срочно понадобилась поддержка, большой мир оказался жесток, и маленький Тео вернулся к Драко за помощью и поддержкой. Тогда Драко выбросил меня словно ненужную игрушку, насмотревшись на тебя и отца, пообещал себе жизнь без насилия, злости и мести. Нацепил на себя каменную маску, стал холодным словно ледник. Но внутри то бушевало пламя. Я был внутри. И я всегда был здесь. Когда отец его наказывал, я помогал справляться с болью и одиночеством, забирал себе всю его боль, позволяя всем видеть того Драко, что вы привыкли. И я ждал. Ждал, когда ты снова бросишь его, и я стану нужен. Но этого не случилось, ты испугался большого мира и держался рядом с Драко. Но на войне ему понадобилась помощь. Он бы не выжил без решительности и гнева. Он бы не выжил без меня. И ты бы не выжил. Если бы не он, я бы не стал спасать тебя. А сейчас ты связываешь меня вместо благодарности.       — Я благодарен. Куда ты собирался?       — Я собирался помогать Драко с той милой девушкой, внутри неё горит такой огонь, она обязана быть нашей. Но без меня этот слюнтяй просто отпустит её в свободное плавание.       — Ты ошибаешься. Она не нужна Драко, он не хочет быть с ней.       — Неужели? Поэтому он оскорблял её больше всех остальных, следил за ней украдкой в зале? Наверное поэтому он полыхал от ревности, видя рядом с ней этих глупых мужланов? Он всегда хотел сделать её своей. А сейчас всё о чем он думает, это её духи и какие-то глупые ледники, что трещат и скоро расколятся. Он тряпка, и без меня он не сможет ничего сделать как надо.       — Это не так, если она нужна Драко, он не отпустит её. Верни мне его обратно. Уйди отсюда, хотя бы на сегодня. Оставь его в покое…       — Я уйду, но ты? Подумай о приоритетах.