Кому на Руси жить хорошо

Ночью в походе, как близко не ляг к костру, всегда холодно. Радим кутается в шубку, урывая нос от стылых осенних ветров, и закрывает глаза. Заморозки уже скоро будут. Птицы все разлетелись, от реки сыростью веет, а по земле иней белыми нитями ползет. Свят, привалившийся к боку, весь трясется, но в тепло, под руки брата, не просится. Терпит. Ему от рождения положено было крепостью быть, перевалочным пунктом в излучине реки, добрым воином и защитником. И ждали от него соответствующего поведения. Стойкости ждали, спокойствия, руки твердой и взгляда вострого. Мудрости опять же — Радим хмыкает — от сопли этой зелёной. Свят зубами стучит, глаза прячет, закрывая лицо отросшими волосами. Поскуливает тихо-тихо, как щенок. — Ну и чего? — все же спрашивает Радим, переводя взгляд с брата на пылающий жаром, но отчего-то невероятно далёкий костер. Дядьки в дружине говорили, мол, последний это до снега их выход за пределы города. Дальше только на охоту или по торговым делам. Ну ещё и если нападет кто, а так ни-ни. И хорошо бы — а то совсем скоро от таких походов только одна польза будет: гузно отмороженое. — Ничего, — шмыгает Свят и тоже в огонь смотрит, пытаясь сделать серьезное лицо. Выглядит это презабавно. По человеческим меркам, Святославу свет Юрьевичу, было годков пять и, на самом деле, брать его в поход было глупостью невероятной. Ну куда ему, еще за общим столом не сидевшему, в леса? Какого ворога им напугаешь? Разве что зайца! Скупая улыбка тянет уголки губ выше, и Городец косит глазом на братца. Даже тут мальчишке не свезло: зверьё его любило со страшной, до того неведомой Радиму, силой. Даже своевольный Волга, нагоняющий страху на все приречные города, не погнушался сам с ним познакомиться. Вышел на опушку, когда они хворост собирали, склонил рогатую голову, вроде как здороваясь, потопал копытами, величественно демонстрируя тонкие поджарые ноги. Свят смеялся тогда задорно, хохотал, оглаживая мягкую лоснящуюся шкуру и норовил залезть на «коника». У Радима, прекрасно помнящего боль в рёбрах, появившуюся после его собственного «знакомства», сердце в пятки ушло, но… Хитрая злобная тварь выходки братца стерпела, только снисходительно фыркнув тому в лицо и облизав шершавым языком щеку. Свят, почти до ночи был в восторге, а сейчас чего-то приуныл. Ох, горе-горькое. Радим тяжело вздыхает. Ну вот не было несчастья, так младший брат появился. Не то чтобы груз неподъемный, а все же, все же… Свят громко всхлипывает, закашливается, поперхнувшись слюной, выдает: — Мне подкняжьи мальчишки сказали, что я байстрюк. Прикормыш. Но они же не правы! Ах вот оно как. Радим смеётся. Ох, силы небесные, за что ему это? Он вынимает руку из тепла шубки — ладонь обдает холодом, колет тонкими иглами мороза — и треплет брата по макушке. Тот фырчит недовольно, дёргается, но, когда Радим хватает его за шкирку и затаскивает к себе в объятия, не сопротивляется. — Дурачок, — тихо шепчет Радим. Святослав трясется, и правда, как щенок без мамки, но, как только оказывается в тепле, нагло растопыривает пальцы и лезет холодными руками в ворот братьиной рубахи. Становится холодно, но Радим терпит, оглаживая тонкие длинные волосы брата ладонью. — Глупенький, — хмыкает в макушку. Свят, то ли почувствовав нежность, а то ли обидевшись, скулит уже по-настоящему, всхлипывает: — Они ведь не правы, брат, не правы-ы-ы. Ты мне говорил, что мы все от Руси, а? Чего они? Ну чего? Горячие слезы искристыми дорожками текут по красным щекам, и Радим прижимает брата к шее, успокаивая плачь. Тяжело вздыхает. Для людей ребенок знатного рода, холимый князем, но без известной матери, понятное дело, бастард. И признанный, вроде даже, а все равно… Хорошо хоть бояре знают, с кем дело имеют. А то отравили бы, чтобы, значится, не маяться в будущем. — Конечно не правы, — говорит он тихо. Тычется губами в волосы, приглаживает плечи. — Конечно, Святушка. Ты не байстрюк. Ты наш, Поволжский. Веришь мне? В сумраке у брата глаза — речная гладь — темные и бездонные. Не детские даже, лешачьи. Он дрожит губами, обнимает крепко-крепко, говорит тихо: — Верю.