Кому на Руси жить хорошо

Радим корчится, сжимая руки на лавке, хрипит, сплевывая желчь и кровь. Больно, Господи, как же больно. Тело бьёт лихорадка, по спине будто калёным железом водят, прижимая на костяке и хрящах, в голове муть и отчаянное желание умереть прямо сейчас. Даже маковое молоко и крепкая, выпитая до того брага, не смогли отогнать агонию. Бабка-повитуха нашёптывает ему в ухо заговоры, гладит по обгоревшей, почти что лысой, макушке и просит-просит потерпеть. Мол, дальше легче, чуть-чуть осталось, маленький, чуть-чуть, ау. Радим не маленький. Ему по-людски уже четырнадцать. Он воин, уже крепко держащий в руках меч, он мужчина!.. Но все равно заливается слезами и захлёбывается стонами, когда заезжий лекарь снимает ножом пласты обгоревшей до черна кожи с его спины. — Если б кнутом не секли, — говорит мужик, утирая пот, — было б лучше. А так прям до кости мясо сняли. Да ещё и подожгли. Как жив-то остался? Радим не знает. Был вроде набег, мечи и море крови. Был Батый, его условия… Какие же условия?.. Он не помнит. Только рев пламени, свист стрел и ржание коней непрерывным набатом бьют по ушам, глуша крики женщин и стоны умирающих. Там были дети… Дети! Радим выпрямляется на лавке, выгибает спину, чувствуя, кажется, как отрываются от позвоночника слои мяса, хрипит: — Свят… Там со мной рядом был… Где он? Довесок, принесённый князем ему, почти как повинность, маленький мальчик, следующий за ним хвостиком и расспрашивающий обо всем на свете. Чужая кровь, ставшая родной. Его тоже сожгли? Нет… Нет! — Ой, боярин, — причитает повитуха, укладывая его обратно. — Не шевелись, ну! Кровью истечешь! Радим дёргается, стонет сковь зубы. Только не Свят, он же маленький совсем… Он же сгорит до щепки, он же… — Да лежи ты смирно, — прикрикивает лекарь, — здесь твой мальчишка. Скликал крестьян, чтобы они тебя из-под завалов вытащили. Рыдал так, что вся улица слышала, а туда же. Пока мне тебя не отдали, ни на шаг не отходил. Даже щас, вон… Только что умаялся. Спит. Радим поворачивает голову вслед за пальцем мужчины. Смотрит на лежащий в углу ком тряпья. Мутным взглядом замечает бледное личико и сжатые в кулачки руки. Мальчик выглядит невредимым. Выдыхает: — Он… Он здоровый? — В порядке он, — кивает повитуха, укладывая его обратно на лавку. Только волосы опалило, но коса-то отрастает. Чай не рука. Ложись, боярин, ложись, ну… Радим кивает, смаргивает набежавшие слезы и закрывает глаза. Целый. Живой. Спасибо Господу. Горло сжимает рыданиями, накатывает усталость и, кажется, догоняет брага. — Ты выздоравливай, боярин. Он за тебя дюже волнуется, — продолжает женщина странно далёким голосом. Радим мычит, падая наконец-то в забытье.