Another Name for the Devil

             Проходит несколько недель с обращения Уёна.       Кажется, всё становится на свои места так, как Уён и не ожидает. Он обнаруживает, что позволяет себе многое, прячась в одной из комнат отдыха, чтобы попрактиковаться в танцах, или приставая к Минги с просьбой научить его рукопашному бою в надежде, что его ночные кошмары утихнут, если он будет знать, что у него есть силы дать отпор. Он наслаждается полуночными заплывами с Саном, который с удовольствием болтает с ним без умолку на всевозможные темы. Он сидит за роялем в музыкальной комнате, постукивая по клавишам со смутной детской привычкой, путая больше нот, чем получается исполнять правильно, только для того, чтобы Сонхва присел рядом с ним и протянул руку помощи.       Он понимает, что в центре прекрасной, гостеприимной семьи, и благодарен им больше, чем можно описать словами.       Но, признаться, у него начинает развиваться клаустрофобия.       Уён не покидает особняк с того момента, как его привезли туда, и он начинает испытывать знакомое желание выйти наружу: побыть среди людей, оказаться в давке толпы, слишком громкой музыки и напитков. Он скучает по ночной жизни; скучает по клубам.       Он не знает, как затронуть эту тему, но решает начать с Ёсана. Тот был его прародителем, прежде всего, и он более чем сговорчив во всём остальном.       Шли недели, и он уже не так часто прижимается к бедру Уёна, но он всегда поблизости и, казалось, никогда не занимается ничем важным, если Уён нуждается в нём. Он задаётся вопросом, не нарочно ли это — он хочет верить, что это именно так, что другой так сильно заботится о его чувствах — но это не то, о чём он мог спросить.       Он находит Ёсана в библиотеке, растянувшегося на шезлонге с четырьмя или пятью раскрытыми книгами, разложенными на полу под ним. На его ногах лежит большой кожаный дневник, в который он что-то записывает, но он сразу поднимает глаза, как только Уён появляется в дверном проёме, как будто то, над чем он работал, не имеет никакого значения. — Уён, в чём дело? — его тон добр, снисходителен... как будто его ни в малейшей степени не беспокоит это вторжение. Почувствовав вопросительный взгляд, полученный в ответ, он смеется. — В твоей походке было что-то такое, будто ты не просто проходил мимо. — Ах, — шепчет Уён. Чёрт возьми, он проницателен. Неужели все вампиры старше ста лет такие проницательные? Он делает шаг в комнату, осторожно обходя книги и приближаясь к шезлонгу. — Над чем работаешь? — Исправление ревизионистской истории, — говорит ему Ёсан, скривив губы в довольной ухмылке. — Так часто история пишется победителями. Существует... невероятное количество неверных историй о японском вторжении в конце эпохи Чосон, поэтому я решил задокументировать свою версию событий. — Это звучит... устрашающе, — отвечает Уён, пробегая глазами по книгам. — О, не совсем. На самом деле, это довольно забавно. — говорит Ёсан. — Когда меня спрашивают об источнике, мне просто нужно написать "Я был там".       Уён смеётся так громко, что ощущает необходимость закрыть рот, а Ёсан улыбается ему в своей обычной ласковой манере. — Видишь, я знал, что тебе это покажется забавным, — отвечает он. Ёсан откладывает свой дневник в сторону и манит Уёна к себе рукой. — Тогда давай, расскажи, что тебя беспокоит.       Уён вкладывает свою руку в руку Ёсана, старший проводит его по книгам к шезлонгу и усаживает к себе на колени. Мебель достаточно большая, чтобы вместить их обоих, поэтому он поворачивается так, чтобы оказаться лицом к лицу, закинув ноги на Ёсана. Вампир так и не отпускает руку Уёна и лениво перебирает его пальцы, ожидая, пока тот заговорит. — Я не совсем... обеспокоен, — шепчет Уён, смотря вниз. — Думаю, я начинаю нервничать, вот и всё. Раньше я часто ходил на танцы... в центре города. Это было что-то типа моего дома, моего общества, с тех пор... как у меня не стало настоящей семьи, понимаешь? — Ты скучаешь за этим, — отвечает Ёсан низким голосом, явно не задавая вопроса. — Да, я скучаю. Этот ковен, эта семья — это то, о чём я никогда даже думать не мог, что у меня когда-нибудь так будет, и это невероятно. Я так благодарен, я не хочу казаться неблагодарным...       Ёсан тихо смеётся, покачивая головой. — Уён, ты не ведёшь себя неблагодарно, тем, что попросился выйти. — Но, я... — Уён чувствует, что слова застряли у него в горле, когда Ёсан берёт его за подбородок, приподнимая его лицо так, что тот встретился глазами с ним. Выражение, которое он там видит, не раздражение или досада... просто приятное развлечение. — Я говорил тебе, когда ты только попал сюда, ты не обязан жить с ковеном... но, полагаю, я забыл тебе сказать, раз ты решил остаться здесь — это место не тюрьма. Это была моя ошибка, — говорит Ёсан тем же тоном, что и ранее. — Если ты хочешь выйти, конечно же, ты можешь. На самом деле, Сан любит тусить в центре города. Он может сводить тебя во все лучшие вампирские клубы. — Оу... правда? — спрашивает Уён и его глаза загораются. — Он живёт ночной жизнью, ты увидишь. — говорит ему Ёсан с усмешкой. — И тебе не всегда будет требоваться сопровождающий, если ты захочешь выйти, но я думаю, пока ты не познакомишься с ночной жизнью вампиров в центре, с тобой должен быть хотя бы один из нас. — Ты бы пошёл? — пробует Уён: его тон серьёзен. — Если бы я попросил, ты бы согласился? — Конечно. Я уверен, что Сонхва тоже захотел бы пойти с тобой в твой первый раз, — отвечает Ёсан. — Мы можем устроить из этого вечер вчетвером. Минги не любитель клубов, он, скорее всего, предпочтёт остаться в особняке. — Всё в порядке, — говорит Уён, начиная чувствовать, как возбуждение пробегает по его спине. — Ты знаешь, — начинает Ёсан, бросив на него что-то вроде укоризненного взгляда, — тебе не нужно так переживать о том, чтобы попросить меня о чём-то. Мне было бы трудно найти в этом мире хоть что-то, в чём я смог бы отказать тебе.       Уен может усомниться в этом, но когда Ёсан наклоняет и запечатлеет лёгкий, как пёрышко, поцелуй на его лбу, он знает, что должен в это поверить.

***

      После вечернего обсуждения со всеми решено, что они пойдут в город уже на следующую ночь, хорошенько выспавшись. Сан был в восторге, безусловно настаивая на том, чтобы помочь Уёну выбрать аксессуары и утверждая, что у него есть что одолжить на десятилетия вперед, если тот почувствует, что его собственных недостаточно. Минги, как и ожидалось, решает остаться дома, предпочитая одиночество ночной прогулке. Он утверждает, что в любом случае работает над каким-то исследованием, которое ему поручил Сонхва, и очень благодарен за тишину и покой. Сам Сонхва на удивление охотно соглашается пойти с ними. Ёсан предполагает, что это потому, что это знакомство Уёна с ночной жизнью вампиров, и его древняя кровь взывает к нему определенное уважение — это гарантировало, что все пройдет гладко.       Ёсан тоже в восторге... он не испытывает такого презрения к шумным вампирским клубам, как Сонхва, и ему не терпится провести ночь с кем-то, кого можно познакомить с правильными местами и подходящими людьми.       За два часа до того, как они планировали отправиться в путь, Сан затаскивает Уёна в свою комнату и начинает суетиться из-за того, что они наденут; в основном это состоит из того, что Уён растягивается на кровати, наблюдая, как Сан переодевается в шестьдесят разных нарядов, каждый раз меняя аксессуары. Наконец, он останавливается на свободном чёрном топе, украшенном бордовыми полосками с блестками, и паре обтягивающих черных джинсов, в которых было больше дырок, чем ткани. Вампир дополняет образ тонким бордовым колье и большим количеством браслетов, чем кажется разумным, но Уен не собирается его осуждать.       У Сана массивный туалетный столик с зеркалом — весь слух о том, что "вампиры не могут видеть своё отражение в зеркале" христианская пропаганда, полностью ложный — и гораздо большим количеством косметики, чем действительно было нужно человеку с идеальной кожей. Он тщательно подбирает тени для век для себя, затем делает простой смоки айс для Уёна, добавив лишь немного блёсток, потому что “Это твой дебют в вампирской ночной жизни, ты заслуживаешь выделиться!”       Осознав, что пора выходить, Сан заталкивает Уёна обратно в его комнату, чтобы он мог закончить собираться. Но так как Сан ещё не выбрал обувь, у него есть немного времени. Уён бросает несколько своих любимых образов на кровать, критично оглядев их. Всю его одежду доставили из его старой квартиры фамильярами ковена, и никогда ещё она не была так хорошо организована. Немного пугающе иметь так много вариантов между тем, что у него было, и тем, что предоставил ему ковен.       Он стоит в пижаме, с готовым макияжем, когда слышит два мягких стука в дверь. — Открыто! — кричит он, и его голос звучит немного взвинченно, поскольку он исключает ещё один потенциальный вариант одежды. Его дверь со скрипом отворяется, и там стоит Ёсан, уже полностью одетый и готовый к выходу.       Уён рискует бросить взгляд. Ёсан одет в малиновые кожаные брюки, которые настолько облегают, что казались нарисованными, и чёрную шелковую рубашку с очень глубоким вырезом, чтобы считаться приличным. У него хватает наглости надеть на шею чёртов чокер из чёрного бархата шириной в два пальца. Так же, как и Сан, он выбирает более насыщенный макияж, используя тёмную подводку и дымчатые тени тёмно-бордового цвета. Хайлайтер блестит на его щеках, но родимое пятно на виду: на нём нет ни тонального крема, ни консилера. Он выглядит разрушительно. Уён, кажется, давится воздухом. — О-оу, кажется, все уже готовы, кроме меня, прости. — заикаясь говорит он, возясь с одеждой на кровати. — Я просто помогал Сану, и... — Всё в порядке, Сан может быть довольно отвлекающим. В любом случае, я хотел тебе принести это. — говорит ему Ёсан, поднимая вешалку. Поверх неё накинута атласная сиреневая рубашка, похожая на ту, что была на нём в ту ночь, когда он...       В ту ночь, когда он...       Уён не хочет заканчивать эту мысль. — Что это..? — Боюсь, твою спасти не удалось. Так что я купил другую. Я надеюсь, что всё в порядке. — говорит Ёсан, протягивая вешалку ему. — Тебе очень идёт этот цвет.       Сердце Уёна снова делает ту же штуку в груди: оно сжимается, несмотря на то, что даже не бьётся, выбивая воздух из недышащих лёгких. — Нет это... это более, чем в порядке. Спасибо тебе большое.       Он берёт её, ощутив кончиками пальцев гладкую ткань. У него была дешёвая подделка из секонд-хенда (он гордится своими способностями к бережливости, большое спасибо), но это — настоящая вещь; дизайнерская, судя по причудливой бирке, торчащей из воротника. — Тогда я дам тебе время закончить. — говорит ему Ёсан, улыбнувшись и слегка помахав рукой, закрывая за собой дверь.       Уёну даже не нужно думать. Он надевает рубашку, сочетая её с колье на поясе и парой брюк из матовой кожи со стёгаными узорами спереди. Завершают образ его любимые армейские ботинки в пастельных тонах. Немного гранжа, немного мягкости. Именно в его стиле.       Он откидывает свои волосы с лица назад с помощью небольшого количества лака для укладки, прежде чем направиться в гостиную. Сан и Ёсан уже ожидают, и когда Уён подходит , Сонхва тоже не отстаёт. Он одет во все чёрное, в мятые брюки и рубашку с высоким воротником, которая в основном сшита из прозрачной черной органзы с тонкими атласными полосками, делавшими её лишь наполовину пристойной. Она сочетается с чёрным блейзером, подпоясанным на талии, но открытым спереди. На его шее на цепочке болтается серебряный крестик, и Сан смотрит на него, закатив глаза. — Крестик? Опять? Серьёзно? Ты такой противоречивый. — Я ничего не могу поделать с тем, что меня забавляет напоминать христианам, что восемьдесят процентов того, что они веками рекламировали как наши слабости, является полной выдумкой. — отвечает Сонхва, пренебрежительно пожимая плечами.       Уён задумчиво мурлычет. — Я помню, как в школе меня учили, что ни одна из этих вещей из художественной литературы не работает. Серебро, деревянные колья, чеснок... — Справедливости ради, люди работали на основе противоречивых мифов, различных культурных легенд, сенсационных слухов и здоровой дозы нагнетания страха, основанного на теологии. — отвечает Ёсан.       В фойе раздается протяжный свист и все четверо, подняв головы, видят Минги, стоящего у окна наверху. — Выдвигаетесь? Ну разве не все выглядят убийственно красивыми? Я почти сожалею, что остаюсь дома. — говорит Минги, подмигнув, встречая их внизу лестницы. — Потанцуйте там за меня. — Спасибо за вечное напоминание, что ты родился в двадцатые, и что твой мозг прочно остался там. — язвит Сан, закатив глаза. — Сан, ты родился в тридцатые. Когда мы встретились в первый раз, ты назвал меня "папочка". — возражает Минги.       Уён прыскает от смеха, прикрыв рот рукой, когда видит, что Ёсан смотрит на него с озорной ухмылкой. — А сейчас, я называю тебя прямо-таки ебанутым. Это называется развитием характера. — отвечает Сан. — В любом случае... мы уходим? Мы можем уйти? — Да, мы можем идти. — подтверждает Сонхва, смотря на Ёсана. — Мы возьмём Levante, там больше мест. Подгонишь его сюда, пока я кое о чём позабочусь.       Ёсан кивает, мотнув головой в сторону двери, показывая оставшимся двоим следовать за ним. — Я сяду впереди. — пищит Сан, опережая их на несколько шагов. — Вы знаете, — кричит им вслед Минги, — в Америке это называется "дробовик", потому что во времена дилижансов человек со стороны водителя всегда был вооружен, готовый к нападению бандитов. — Это звучит так, будто ты только что сам всё выдумал. — недоверчиво подначивает Уён, оглядываясь через плечо на собеседника. — Нет, это правда! Я слышал от одного из Американских солдатов ещё во время войны. Он был за рулём нашего Jeep. — отвечает Минги, защищаясь. — Ну да, конечно. — дразнит Сан, одарив Уёна взглядом, от которого они оба хихикают, как идиоты.       Сонхва, кажется, терпеливо ждал, пока Минги решает, что не собирается ничего делать, кроме раздражённого фырканья, а затем поворачивает к нему и говорит приглушённым тоном. Уён почти ничего не слышит: было упоминание "расследования" чего-то, о чём Сонхва "спрашивал"; Минги говорит, что у него "пока ничего нет", что "зашло в тупик", но прежде чем он узнает что это, они уже подходят к двери и Ёсан выводит его наружу, ещё до того, как он успевает услышать ещё хоть что-то.       Ёсан отводит их в подземный гараж (потому что, конечно же, у них такой гараж) и предлагает забраться в роскошный тёмно-серый кроссовер с затонированными окнами. Сан сразу запрыгивает на пассажирское сиденье, настраивая радио. Поездка планируется долгой, так что хороший плейлист просто необходим, по крайней мере, он так говорит.       Выгнав машину перед особняком, Ёсан пересаживает назад, проскользнув рядом с Уёном, а Сонхва занимает водительское место. — Давайте зажжём! — кричит Сан, накручивая какой-то модный EDM-хит так громко, что динамики вибрируют.       Сонхва ждёт всего четыре секунды, прежде чем убавить громкость до разумного уровня. — Хватит и этого. — бормочет он, закатывая глаза и выезжая на главную дорогу.       Музыка достаточно приглушена и они могут просто лениво болтать по дороге, поскольку больше делать всё равно нечего. Сан продолжает рассказывать о разных клубах, их владельцах, об абсолютной неразберихе и драме, которая произошла, когда инвесторы-люди начали пытаться выкупать у вампиров их собственные заведения очевидно, — это катастрофа. Есть также вампирский БДСМ-клуб, о котором Сан подробно рассказывает и использует как не очень тонкий способ вставить вопрос о предпочтениях Уёна. Сонхва упрекает его и жалуется, что он хитёр, как слон в посудной лавке. — Я никогда не претендовал на утончённость. Мне просто ужасно любопытно. — бесстыдно признается Сан, откидывая свое сиденье назад настолько, насколько это возможно, пока его верхушка не оказывается практически на коленях Уёна. Тому приходится отстегнуть ремень безопасности, подобрать ноги и пододвинуться поближе к Ёсану, просто чтобы не быть раздавленным. — Я правда не знаю. Я достаточно гибкий человек, так что я бы попробовал всё что нравится моему партнёру, если бы он попросил. Но тогда я должен ему доверять, понимаешь? — отвечает Уён, пожимая плечами. — Боже мой, это так мило. Нам с тобой будет так весело. — протягивает Сан, практически сияя. — Сан. — предупреждающе произносит Сонхва. — Я имею в виду в целом! — фыркает Сан, но ясно, что он что-то замышляет.       Последние полчаса поездки заходят в тупик в игре "камень-ножницы-бумага" из-за того, кому достанется последняя песня. Сан закатывает настоящую истерику, когда Сонхва имеет наглость поднять руку и выбросить "ножницы", чтобы перехватить игру. — Положи руку обратно на руль и помоги мне! — возражает Сан. — Мы договаривались, что ты больше не будешь играть из-за твоего дурацкого дара предвидения! — Это не предвидение, я просто быстро воспринимаю вещи. — поправляет Сонхва. — Я не могу видеть будущее. — Нет, но ты можешь предвидеть по тому, как двигается наше запястье, или по звуку долбанного перемещения воздуха, или по чему-то ещё, чёрт возьми, что мы собираемся выбросить. — возражает Сан. — Что, по сути, одно и то же. — Мы же договорились, что тебе запретили играть в ”камень-ножницы-бумага" ещё в восьмидесятых. — Ёсан напоминает ему. — Было голосование ковена. — Я глава ковена! Конечно, я могу наложить вето! — противопоставляет Сонхва.       Уён устраивается поперёк сиденья так, чтобы Сан смог оставить своё сиденье откинутым и хихикает, удобно устроив голову на коленях Ёсана. — Мы договорились вернуться к этому через сто лет, после того, как у Минги и Сана будет больше времени, чтобы привыкнуть к своим обострённым чувствам. — отвечает Ёсан. — Ты ничего из этого не помнишь? — Возможно... я выборочно проигнорировал это. — признается Сонхва. — Вы не можете запретить мне играть в "камень-ножницы-бумага". Я кореец. Как я должен принимать какие-либо решения, изменяющие мою жизнь?       Уён снова хохочет. — В его словах есть смысл. — О, слава богу. Если дело дойдёт до мятежа, по крайней мере один человек будет на моей стороне. — произносит Сонхва нараспев с чрезмерно драматичной интонацией.       Ёсан издает издевательский вздох, поглаживая Уёна по волосам. — Ты бы встал на его сторону, а не на мою? Сторону твоего творца? — Это низко, Ёсан. Особенно для тебя. — серьёзно произносит Сонхва. — Сжалься над ним, он ещё неоперившийся. Он всё ещё думает, что ты самый идеальный среди всех нас. Он скоро приспособится.       Уён, вероятно, должен быть смущён тем, что его втягивают в гущу событий, пока они подшучивают, но если честно он даже не возражает. В итоге он прикусывает нижнюю губу, чтобы снова не рассмеяться, а Сан завладевает стереосистемой и включает всё, что хочет, как будто это не входило в его планы с самого начала.       Вскоре после этого они подъезжают к центру города. Сонхва паркует автомобиль на подземной парковке, которая принадлежит его другу-вампиру, и всю дорогу до ночного клуба объясняет, что общественный транспорт предмет раздора между людьми и вампирами, поэтому, по большому счёту, вампиры им практически не пользуются. Такси часто не берут вампиров в качестве клиентов, переполненные автобусы и поезда катастрофа, ожидающей своего часа… просто вампирам логичнее водить самим, и парковочный бизнес возник по мере необходимости.       В центре Сеула оживлённо, даже в крохотном уголке, который вампиры забрали себе. Существует несколько клубов, которые принимают вампиров или управляются вампирами, поэтому трудно разместить всех желающих. Когда они приближаются к "Кровавой Луне", клубу, который Сонхва называет самым известным в стране, Уён видит, что очередь огибает квартал, огороженный красными бархатными лентами. Однако они проходят мимо, прямо к входу, и вышибала просто кивает Сонхва в знак признания, прежде чем впустить их.       Шум клуба сражает Уёна, как только они переступают порог. Громкая музыка, гулкие басы, от которых вибрируют стены, туман из сигаретного дыма и паров вейпа. Теперь это совсем другое ощущение, в некотором смысле… то, как его обострённые чувства улавливают мелкие детали, которых он, возможно, никогда раньше не замечал. И всё же, это почти так же, как он помнит, то, как атмосфера воспламеняет его кожу, как он чувствует это до мозга костей, это желание двигаться, танцевать. Ему уже не терпится скорее пойти на поводу своих желаний, двигая плечами в такт. Сан хихикает от его энтузиазма и хватает его за руку, пританцовывая с ним на месте несколько секунд, пока они не понимают, что отстали, и им приходится бежать, чтобы догнать остальных.       Сонхва буквально секунду говорит с потрясающе красивым мужчиной в костюме, прежде чем они направляются к одной из VIP-кабинок, спрятанной в дальнем углу. Здесь достаточно уединённо, чтобы не слышать шума, но всё равно все они легко видят бар, кабину диджея, танцоров в клетках, световое шоу, приливы и отливы тел на танцполе, когда они двигаются в такт ритму. Рядом с VIP-зоной находится второй бар, очевидно, только для избранных. Уён никогда не был в клубе в таких условиях; обычно он ходил просто для того, чтобы расслабиться, напиться, потрахаться, сбежать от повседневного спокойствия. — Для вас тут есть что-то? Вы, кажется, готовы нырнуть сию секунду. — спрашивает Сонхва весёлым тоном, садясь рядом с Ёсаном. Комната представляет собой один большой полукруг, с шестом и небольшой площадкой в центре. Что-то подсказывает ему, что двум старшим вампирам абсолютно скучна мысль о танцовщице, пытающейся развлечь их, расхаживая вокруг шеста… но эта мысль откровенно забавна.       Сан вскакивает на шест, а затем, однако, дразняще кружится вокруг него с отработанной лёгкостью. — Нет, для нас тут ничего нет. Увидимся позже, старикашки.       Он без лишних предупреждений хватает Уёна за запястье и тащит к танцполу.… не то чтобы у того есть какие-то возражения. Младший машет Ёсану, который весело улыбается и машет в ответ, не отводя взгляда, пока кто-то не подходит с их напитками несколько минут спустя. — А теперь не смей сдерживаться при мне, я знаю, что ты умеешь танцевать. — подначивает Сан, отпуская Уёна только для того, чтобы помахать ему пальцем. — Оу, я всегда танцую только с полной отдачей. — Уён улыбается, игриво оскалив зубы в улыбке в ответ на восхищённый смех Сана.       Танцевать с Саном весело, он весёлый, в отличие от его старых компаний. У Сана есть определенный энтузиазм, но он сдерживается опытом и тлеющей уверенностью, которой Уён не может не восхищаться. Он кажется совершенно невозмутимым, когда незнакомые люди подходят и начинают танцевать с ним, некоторые даже говорят, что прошло слишком много времени с их последней встречи. Уён задумывается, возможно, Сан популярен в таких местах. Это его нисколько не удивляет.       Как только внимание Сана отвлекается от него, Уён чувствует себя не в своей тарелке. Танцы, походы по клубам... это были вещи, в которых он был очень хорош. Но... будучи человеком. Здесь, среди вампиров, он молодняк: новичок в жизни, на сцене, в этом месте… во всём. Ему кажется, что все взгляды устремлены на него, оценивая. Он отвык привлекать внимание своими танцами; в конце концов, он знает, как двигаться. Но сейчас всё по-другому. Эти люди наблюдают за ним с таким же голодом, с каким хищник выслеживает свою жертву.       Песня, которая играет, не столько заканчивается, сколько сменяется с оптимистичного EDM-трека на более медленный, сексуальный, с тяжелой базой и страстным оттенком. Толпа танцоров меняется вместе с ним, двигаясь в каком-то накатывающем ритме, как волны, набегающие на берег. Уёну нравится эта песня, и вскоре он понимает, что теряется в ней, забыв на короткое мгновение об окружающем мире, позволив музыке увлечь его.       Сан удобно устраивается между двумя великолепными вампирами, глядя на того, что стоял перед ним, так, словно забыл о существовании Уёна. Уён позволяет своему взгляду вернуться к VIP-кабинке. Он увидел Сонхва и Ёсана, наблюдающих за ними через весь клуб. Они меньше похожи на вампиров, наблюдающих за своими потомками, и больше на доминантов, наблюдающих за своими сабмиссивами: определенная острота в их взглядах говорит как об ожидании, так и о любопытстве. Возможно, даже желании. Это интересная мысль, которую нужно исследовать позже… позже, потому что сейчас давка толпы отвлекающе близка, и Сан слишком увлечён этим, и он, кажется, не замечает— или, возможно, он просто не беспокоится — что несколько незнакомцев вокруг них смотрят на Уёна так, словно готовы наброситься на него и сожрать.       Это пугающе... и немного ошеломляюще. Сквозь толпу людей он видит, как Ёсан встаёт , кладёт руку на плечо Сонхва и что-то коротко говорит ему, прежде чем отойти от их кабинки. Внимание Уёна отвлекается от него, когда он чувствует, что кто-то надвигается на него справа, но когда он отскакивает, кто-то оказывается и слева от него, выражение их лиц совершенно хищно. Он оскаливает зубы, готовый устроить сцену, если потребуется, но внезапно они отходят назад. Он чувствует кого-то знакомого у себя за спиной и понимает, почему. — Тебе не нужно бояться их. — Ёсан шепчет ему на ухо. Тогда он ощущает рядом с собой твёрдое присутствие, прижимаясь ближе и скользя руками по его бёдрам. —Ты такой же вампир, как и они... и за тобой стоит твой ковен. — Почему они тогда смотрят на меня так? — спрашивает Уён, слегка запыхавшись, несмотря на присущее ему отсутствие потребности в воздухе. — Пошли со мной. — говорит Ёсан, осторожно проталкивая его сквозь толпу, пока они не возвращаются к VIP-кабинке.       Сонхва с любопытством наблюдает за ними, пока взглядом не встречается с Ёсаном. — Никто из нас ему не рассказал, не так ли? — Нет. — говорит Ёсан, садясь и притягивая Уёна на место между собой и Сонхва. — Это была моя обязанность. Беру ответственность на себя. — Рассказать мне что? — говорит Уён, взяв бокал у Сонхва, когда тот предлагает ему. Он даже не запыхался от танцев, что становится новой и волнующей перспективой, но всё равно по привычке испытывает потребность выпить. — В течение первого года у новообращённых вампиров кровь очень крепкая на вкус. Они чувствуют твой запах, вот им и не терпелось попробовать тебя на вкус. — объясняет Ёсан. — Кровь древних вампиров на вкус подобна дистиллированному ликёру: опускается плавно и бьёт сильно. Но молодая кровь сильная, как... отменная текила.       Уён искоса смотрит на текилу в стакане, который держит в руках. Как кстати. — Отлично, значит, я не могу танцевать там, не чувствуя себя куском мяса? — Сан должен был быть рядом с тобой, но его очень просто отвлечь. Я буду с тобой вместо него. — говорит ему Ёсан. — Я знаю, что по сравнению с тобой я старикашка, но, надеюсь, ты не сочтёшь мою компанию слишком отталкивающей, чтобы насладиться ею в полной мере.       Уён смотрит на него, ставя свой стакан. — Ты вообще веришь в ту чушь, которую несёшь?       Ёсан со смехом откидывает голову назад. — Я имел в виду только сравнение с Саном. Вы двое, кажется, довольно хорошо вместе ладите. — Ёсан на самом деле довольно скромен, как бы трудно в это ни было поверить. — услужливо добавляет Сонхва. — Мне бы хотелось думать, что я имею к этому какое-то отношение, но... это просто в его натуре. — Ладно, хватит об этом. Уён, пошли уже танцевать. — стонет Ёсан, вставая. — Постарайся сильно не скучать в одиночестве. — Я прожил больше тысячи лет, я могу прожить час, не общаясь с вами всеми. — отвечает Сонхва, закатывая глаза. — Идите, развлекайтесь. — Однажды я верну тебя туда. — говорит Ёсан как обещание, указывая на другого. — Ммм, избавь меня от этого. — бормочет Сонхва, жестом предлагая ещё выпить.       Ёсан и Уён откланялись: создатель слегка насмешливо им подмигнул.       Как только Уён возвращается на танцпол вместе с Ёсаном, его принимают совсем не так, как раньше. Они, кажется, уважают старшего вампира, его запах... или, возможно, дело в уничтожающем взгляде его глаз, когда кто-то решается подойти немного ближе. В любом случае Уён чувствует, как всё его напряжение постепенно спадает; он снова погружается в музыку, по-настоящему наслаждаясь собой.       Они танцуют, казалось, несколько часов, пока он не чувствует, что опьянён этим, его кожа гудит от чего-то, похожего на адреналин. Компания Ёсана более чем приятна: он двигается напротив него с какой-то фамильярностью, как будто может читать его тело, его движения и предлагать свои собственные в качестве идеального противовеса. Сан ненадолго исчезает с танцпола, наслаждаясь выпивкой и кое-чем ещё, умоляя Сонхва дать ему хоть каплю его крови, пока старший вампир не сдаётся, надрезав своё запястье, чтобы позволить младшему немного попробовать. После бо́льшего количества песен, чем Уён удосуживается сосчитать, Сан подходит и присоединяется к ним, после чего предлагают забрать Сонхва и уйти, пока старший вампир не умер от скуки. С другого конца зала его лицо кажется беспристрастным, но видно, что он им потакает.       Был определённый кайф в том, чтобы покинуть сокрушительную жару клуба и ощутить внезапный прилив открытого пространства, пронизывающего холода — хотя Уён почти не чувствует этого, но он может чувствовать движение в воздухе — от которого у него в кайфе закружилась голова. Сан тоже это чувствует, хотя, конечно, он немного пьян от одного только вкуса крови, которую дал ему Сонхва — это видно по тому, как он ходит, как будто его ботинки сделаны из свинца, тот хихикал и повис на руке Сонхва, словно тот был его якорем. Музыка из клуба затихает, но он всё ещё слышит её отголоски в каком-то эхо, чувствует, как она колотится в его груди. Прилив чего-то похожего на радость накрывает его, как приближающийся поезд, и он смеётся, вложив свою руку в руку Ёсана, пока они идут. — Ты такой веселый, Уённи! Мы должны затусить снова! Эти чудаки ненавидят клубы, а Минги слишком любит свою постель, чтобы пойти со мной! — скулит Сан, свободной рукой схватив другого за плечо и почти неистово встряхнув его. — Ты и я... мы могли бы владеть этой сценой. Всеми владеть.       Ёсан и Сонхва оба выглядят крайне удивлёнными, последний прыскает со смеху. — Ммм, да, это никак не смогло бы привести к катастрофе. — Мы бы наматывали их на ладони—или... ели с пальцев… подождите. Я... не улавливаю смысла. — бормочет Сан, на мгновение растерянно моргая. — Что ж, по крайней мере, он осознаёт себя. — дразнит Ёсан, опуская руку, чтобы провести ладонью между плечами Уёна, немного направляя его вперёд. Он бы подумал, что они бесцельно бродят, если бы не это, но теперь было ясно, что они направляются обратно к машине.       Прогулки по городу сейчас намного отличались, чем когда он был человеком. Он всё ещё чувствует на себе пристальные взгляды, но теперь они уже не такиме, как раньше. Люди всё ещё смотрят на него так, как когда-то — некоторые люди смотрят, словно он какой-то ходячий кусок мяса, а они не ели несколько дней. Но другие… другие смотрят на него с таким осуждением, с таким пренебрежением. Теперь те самые люди — люди, — которые раньше бы насмехались над ним, смотрят на него с некоторым страхом, поспешно отворачиваясь, прежде чем он успевает хоть на какое-то мгновение поймать их взгляд.       Ненависть с примесью страха — это он может вынести. Ненависть, смешанная с отвращением, это то, что бурлит у него внутри, и в его худшие дни это заставляло его сомневаться, заставляло его задаваться вопросом, не случилось ли с ним чего-нибудь, или действительно ли он был таким—       Но нет. Он больше ни в чём не сомневается. Когда рука Ёсана скользит вверх по его позвоночнику и касается шеи, сжав её в успокаивающем жесте, словно тот чувствует перемену в его настроении, он чувствует, что все его оставшиеся сомнения пропадают.       Толпа редеет по мере того, как они покидают центр города, где улицы разветвляются на более крупные магистрали, более тихие предприятия и причудливые кафе. Каждый из них идёт по окрестностям привычно и легко, и поэтому каждый из них замечает, когда что-то становится не так. Каждый из них, кроме Сана, которому было по-настоящему хорошо в его собственном маленьком мирке.       Квартет останавливается в конце тёмной улицы и до них доносится до жути знакомый звук. Знакомый троим… Сан стоит неподвижно, выглядя несколько дезориентированным, пока тоже не слышит это. Это не один звук: лязг цепей, стук дерева по цементу, тяжелые шаги, насмешки… страдальческий, отчаянный стон того, кому больно. Кого-то, кто нуждается в помощи.       Уён отрывается от Ёсана и бросается бежать вниз по переулку.       Сан моргает. — Что за...? — Уён! — кричит Ёсан, кинувшись за ним. Сонхва шипит проклятье, увлекая за собой Сана.       Им не требуется много времени, чтобы найти источник звука. Спрятавшись в заброшенном переулке, семеро мужчин в масках и чёрных одеждах стоят над парнем, окровавленном и в синяках — но только чуть-чуть — когда он пытается защититься от очередного удара. Его рубашка на пуговицах разорвана, на груди уже виднеются слабые шрамы, которые были нанесены не этими нападавшими, ни какими-либо другими. Уён рычит от ярости, отказываясь позволить этому зайти дальше, прекрасно зная, на что способны эти люди. — Уберитесь от него! — кричит он, швырнув на землю того, у кого была в руках деревянная бита, и поднимает своё оружие. Никто из них даже не успевает ответить, прежде чем Уён глубоко вонзает ногти ему в шею, вскрывая нежную плоть. Он замирает и встаёт между парнем и оставшимися нападающими, протягивая окровавленную руку. — Убирайтесь отсюда! Убирайтесь!        Парень в ужасе вскакивает на ноги, запахивает рубашку и бежит мимо, чтобы сделать именно это. На прощание Уён слышит запыхавшееся «спасибо», и его решимость только укрепляется.       Остальные трое вампиров присоединяются к бою, когда люди в чёрном сгруппировываются. Они начинают ворчать друг другу о том, как знакомо он выглядит, о том, как он собирается заплатить за то, что прервал их. Они двигаются вперёд, и когда Ёсан собирается вступить в бой, рука Сонхва на его плече останавливает его. Он поворачивается к старшему, ища какое-нибудь объяснение, почему они не должны помогать, почему они не могут помочь, но через несколько секунд… всё закончилось, несмотря ни на что.       Человеческие удары обрушивались на молодого вампира почти бесполезно, в отличие от той первой ночи, той ночи, когда эти самые люди фактически оставили его умирать. Уён не позволил бы им сделать это снова… ни им, ни кому-либо. На этот раз он будет сопротивляться. Он двигается в их сторону — и через несколько мгновений спустя люди лежат окровавленной кучей на земле, а Уён находится в центре.       Это совсем иная картина, чем той ночью, когда они впервые встретились с ним. Он вытирает рот: кровь течёт по его губам и он хмурится. Он не хочет питаться от этих отвратительных кретинов. Мысль об этом вызывает у него отвращение.       В этот момент внимание Сонхва переключается на конец переулка, где стоит знакомый охотник, застывший, как вкопанный, наблюдая за резнёй.       Наступает долгий, напряжённый момент, когда кажется, что само время остановилось. Ёсан тянется к Уёну, но только... ужас от того, что именно то, чего он боялся, могло произойти, ясно отражается на его лице. Уён, пошатываясь, пятится к нему, ведомый чувством безопасности и комфорта, в то время как Сан наблюдает за ним, затаив дыхание и не смея пошевелиться.       Охотник тянется за своим дробовиком. Его пальцы даже не успевают обхватить приклад, когда Сонхва шагает вперед. — Хонджун-а, прежде чем ты совершишь правосудие... — Мы уже давно прошли мимо простого вынесения грёбаных приговоров. — резко огрызается Хонджун в ответ, показывая лезвием в левой руке на Уёна. — Во всех девяти кругах ада ты не смог бы придумать ни одного оправдания, которое позволило бы этому монстру сохранить голову.       Сонхва мгновение рассматривает его, прежде чем оглянуться на остальных, как будто он пришел к какому-то решению. — Ёсан... забирай Уёна и Сана и уходите отсюда. — это сказано таким серьёзным тоном, что собеседник не решается спорить. Он хватает двух молодых вампиров за рукава и уводит их прочь, как ему и было сказано.       Хонджун направляется следом, но Сонхва шагает, преграждая ему путь. Охотник рычит. — Отойди в сторону или я тебя подвину. — Пожалуйста. То, что мы вообще ведём этот разговор, после того, как ты высказал все эти угрозы, уже является вежливостью. — Сонхва отвечает пренебрежительно. — Я прошу тебя выслушать то, что я хочу сказать, прежде чем ты сделаешь что-то идиотское.       Хонджун не из тех, кто будет слушать. Он снова хватается за модифицированный дробовик, в этот раз достав его из кобуры. Он едва успевает снять его с предохранителя, как Сонхва хватает его за жилет и швыряет в переулок. Упав на окровавленные останки двух тел, его оружие вылетает из рук, прежде чем он останавливается. Хонджун поднимается на ноги, ныряя за пистолетом. Сонхва оказывается там уже через секунду, нависнув над ним. — Не совершай ошибку. Несмотря на все твои игрушки и технологии, для меня ты всего лишь мальчик, играющий с огнём. Теперь я прошу тебя выслушать меня, прежде чем ты навредишь себе. — Наврежу себе? Я сражался с чем-то похуже тебя и выжил, чтобы рассказать об этом. Я не боюсь тебя. — рычит Хонджун. — Хуже, чем я — это из-за отсутствия у них милосердия. Не из-за их силы. — поправляет Сонхва. — Тебе не нужно бояться меня только потому, что я говорил тебе снова и снова, что не желаю тебя убивать. — Тогда отойди. — снова рычит Хонджун. — Зачем? Чтобы ты смог усмирить недолетку, который не сделал ничего, кроме как защищал себя и себе подобных? — упрямится Сонхва. — Я думаю, нет. — Защищал себя, убив семь человек! — Хонджун недоверчиво фыркает. — Наверняка, есть какой-то способ, которым я могу убедить тебя выслушать меня. Что до тебя дойдёт? Деньги? Я могу заплатить тебе гораздо больше, чем когда-либо предложенное комитетчиками вознаграждение. — говорит Сонхва. — Нахуй твои деньги. — резко отвечает Хонджун. — Я не продаюсь таким как ты.       Сонхва закатывает глаза, снова двигаясь быстро, как молния, пока не оказывается позади охотника. Мужчина мгновенно тянется за своим оружием, вскакивая на ноги. Сонхва, казалось, не особо обеспокоился этим. — Хорошо, ты занимаешься этим не ради денег, это уж точно. — усмехается вампир. — Так какая же трагедия постигла тебя, что заставила взяться за кол, дорогой охотник? — Знаешь, буду откровенен с тобой, я понял, что это единственная профессия, где я могу иметь маллет и никто не будет мне гадить за это. — саркастически язвит Хонджун. — Ммм, полагаю, мы можем поблагодарить Lost Boys за это. — отвечает Сонхва с улыбкой. — О, ты умеешь делать отсылки к поп-культуре? А здесь я бы отнёс тебя к занудному типу, который не может наслаждаться медиа, если там не играют на клавесине. — огрызается Хонджун презрительно в ответ. — Признаюсь, я очень люблю клавесин. — отвечает Сонхва, разглядывая свои ногти. — Но я не могу отрицать, что в равной степени являюсь поклонником современных технологий, особенно тех, которые были изобретены людьми. — Вот я и подумал, что вас возмутили бы технологии, учитывая все успехи, которых мы добились в том, как лучше всего убивать себе подобных. — нахмурился сердито Хонджун. — О, это было неизбежно… изобретательные люди. Всегда изобретаю, всегда стремлюсь к звездам. — воркует Сонхва тоном, в котором чувствовалась снисходительность. — Создатели атомной бомбы с одной стороны, и нескольких сотен ароматизированных смазочных материалов с другой. Две вещи, в которых ваш народ очень хорош: секс и война. — Что ж, к сожалению для тебя, сегодня у меня нет смазки. — шипит Хонджун, следом поднимая своё оружие и готовясь выстрелить.       Сонхва двигается так быстро, что его фигура похожа на размытое пятно. Когда Хонджун снова видит его, тот оказался в нескольких сантиметрах от него, сверкая зубами, когда он прикладывает лишь два пальца к стволу оружия. — Всё в порядке, я спущусь. — язвит он, подмигнув. — Клянусь, я убью тебя. — рычит Хонджун, кладя палец на спусковой крючок. — Я уничтожу весь твой грёбаный ковен. — Не делай этого. — говорит Сонхва, и, возможно, именно его тон, такой устрашающе спокойный, такой беззаботный, так злит Хонджуна, как будто он вообще не представляет угрозы, словно в сознании другого он такой же ничтожный, как насекомое.       Хонджун стреляет, но не успевает его палец на спусковом крючке дёрнуться, как железная хватка Сонхва вдавливается в ствол, сжимая металл так, словно он мягкий, как глина. Поскольку разрушенный металл находится так близко к патроннику, давлению некуда двигаться, кроме как назад.       Металл и пластик разлетаются вдребезги, небольшой взрыв отбрасывает Хонджуна обратно к стене. Он чувствует вспышку огненно-жгучей боли, когда шрапнель пробивает его щеку, шею и грудь, как будто кто-то бросил прямо в него связку петард. Он издает болезненный звук, почувствовав вкус крови. — О, Хонджун-а, тебе и правда не стоило этого делать. — жалобно шепчет Сонхва, придвигаясь ближе и осматривая повреждения с каким-то болезненным любопытством. — Ты... ты сделал это... — рычит Хонджун: его голос срывается, когда приступ острой боли пронзает его грудь. Ему больно дышать, и всё вокруг тёплое, очень тёплое. Он чувствует, как кровь пропитывает его рубашку под жилетом, и знает, что вампир тоже чувствует этот запах. — Нет, ты нажал на курок. Ты принял решение...то, которое ты не имел права делать. — напоминает ему Сонхва. — Тот птенец защищался... а эти мужчины? Они получили по заслугам. — Разве не все мы... в конце концов? — вскрикивает Хонджун, борясь за воздух, когда его грудь сдавливает против его воли. — Я так не уверен. Я не верю, что ты заслуживаешь этого. Не совсем. — отвечает Сонхва, нахмурившись. — Осколки слишком близко к твоему сердцу. На этой планете нет ни одного человека, который мог бы это исправить. — Я воспользуюсь своим шансом. — хмыкает Хонджун. Он делает шаг вперед и падает, как только оказывается у стены. Сонхва качает головой и толкает его обратно на холодный кирпич. — Посмотри на себя... практически умирающий, а всё ещё так груб. И какой стыд портить такое милое личико. — бормочет Сонхва, наклоняясь и прижимаясь кончиком языка к его щеке. Он облизал её до самого виска, удовлетворенно замычав, когда кровь собралась у него на языке.       Хонджун дёргается в сторону, но вампир всё ещё крепко держит его. — Я могу спасти тебя, ты же знаешь. — говорит ему Сонхва голосом, слишком тихим и нежным, чтобы принадлежать монстру. — Иди нахуй. — выплевывает Хонджун. — Мне не нужно твоё грёбаное исцеление. — Ты умрёшь, если я этого не сделаю. — шепчет Сонхва; лишь нотка сожаления окрашивает во всём остальном его двусмысленный тон. — Лучше это, чем стать одним из вас. — Оу, стой. — шипит Сонхва, качая головой. — В чём же ваш ущерб, что человек двадцати пяти лет скорее бросит свою жизнь, чем станет вампиром? Сейчас не Тёмные Века, парень. Теперь есть законы, есть совместное существование. Мы не просто хищники, поджидающие в тени. Мы такая же часть общества, как и человечество, несмотря на ваши предрассудки! — Вы — монстры. — говорит Хонджун, содрогнувшись. — Я никогда... не буду подобен тебе. — Пожалуйста. Вы, люди, ничему не научились. Обвинять весь вид, расу или религию в отвратительных действиях нескольких человек — которые были справедливо наказаны за свои проступки — но только когда их легко угнетать— — Ты чудовище по своей природе! — рычит Хонджун, стиснув зубы, когда шрапнель сдвигается. — Мы не можем помочь нашей природе больше, чем зверь! Ты обвиняешь льва в том, что он убил антилопу? Касатку за убийство тюленя? Мы эволюционировали вместе с человечеством и больше не убиваем ради пропитания. Так почему же тогда твоя ненависть к нам так пылает? — Не все из вас... согласны соблюдать законы человечества. — бормочет Хонджун: в глазах у него всё плывёт. — А с теми, кто этого не делает, быстро расправляются такие же люди, как и ты. — отвечает Сонхва, поднимая руку выше. Кончиками пальцев он проводит по окровавленной щеке другого, размазывая алую жидкость там, где она когда-то была вылизана дочиста. — Иногда сами вампиры. Среди моего народа есть охотники. Их не презирают. Но и таких дерзких, идиотских суждений, как ты, они тоже не выносят. — Этот твой недолетка-вампир... убил семерых... — говорит Хонджун, тяжело дыша. — Ты знаешь, кем были эти люди? — шипит Сонхва. — Конечно, ты не знаешь этого, потому что отказываешься слушать. Они были злыми, мерзкими кретинами... хуже любого вампира, которого ты усмирил. Фанатичные насильники и убийцы. Я попросил Минги выслеживать их в течение нескольких недель, эту банду, после того, как они чуть не убили Уёна, потому что ваша человеческая полиция была подозрительно беспомощна, чтобы остановить их. Всегда такая удобная беспомощность, когда единственными жертвами были геи, трансгендеры. Возможно, твоя полиция готова оставить подобные правонарушения без внимания. С другой стороны, я — нет. — Есть и другие способы решить эту проблему... — Ага! Забавно слышать это от наёмного убийцы. У нас есть право защищаться, вплоть до убийства, как это делают люди. — напоминает ему Сонхва. — Мы вмешались, чтобы помешать им убить ещё одного невинного человека, а они напали на нас. Ты не имел права решать, что это твое дело — казнить Уёна здесь, на улице, за то, что ты считал бессмысленными убийствами.       Хонджун вспоминает светловолосого мальчика, которого он видел выбегающим из переулка, окровавленного и в синяках. Кусочки головоломки становятся на свои места, но оказалось слишком поздно. — Какое это имеет значение? — произносит Хонджун с невесёлым смешком. — Я собираюсь умереть здесь, так что, в конце концов, ты выиграешь, не так ли? — Ты мне не поверишь, — начинает Сонхва, смерив охотника многозначительным взглядом. — Но я не хотел этого. Я пытался предупредить тебя. Если бы ты позволил мне объяснить всё, это можно было бы предотвратить. Но я могу спасти тебя... если ты позволишь. Мне для этого даже не нужно обращать тебя.        Хонджун судорожно вздыхает и его решимость шатается вместе с ним. — Я не хочу... Я не могу потерять себя... — Ш-ш, ты не можешь, ты не можешь. Послушай. — шепчет Сонхва, поглаживая его по щеке. — Только люди со слабым умом поддаются этой потребности, как если бы это был наркотик. Они теряют себя только потому, что хотят этого.       Губа Хонджуна дрожит, когда Сонхва проводит по ней большим пальцем, мокрым от крови. — Тебе нужно будет возвращаться ко мне... время от времени. Тебе понадобится больше моей крови, так как антигены в твоей собственной разрушат её. Но это не будет ощущаться как зависимость, я клянусь. Это только для того, чтобы область вокруг осколка зажила. Ты понимаешь?       Хонджун кивает, но его взгляд твёрд, как сталь. — Если ты лжёшь… Клянусь, я убью тебя прежде, чем покончу с собой.       Сонхва вздыхает. — Такой самодовольный. Я говорю правду. Сейчас я прошу только дать своё согласие.       Хонджун одаривает его долгим, пристальным взглядом, прежде чем кивнуть в знак согласия. — Сделай это.       Сонхва внимательно наблюдает за ним, высунув свой язык, и вонзает острый ноготь указательного пальца в его центр. Тянет его вниз, пока кровь не начинает скапливаться на изгибе его губ, а затем прижимается ртом к губам Хонджуна.       Охотник дёргается, но вампир держит его на месте железной хваткой за затылок, запутавшись пальцами в длинных волосах на затылке. Было много случаев, когда он пробовал собственную кровь, когда его адреналин зашкаливал, а разбитая губа или порезанная щека были наименьшей из его забот. Но на вкус кровь Сонхва не похожа ни на что другое; дымная, металлическая и старая, старая, как хороший, выдержанный бурбон — и она всё равно обжигает горло.       Это тепло распространяется по его лёгким, по сердцу, и он чувствует, как оно ползёт по нему, по узору его вен, извиваясь, разветвляясь и достигая каждой молекулы, касаясь каждого атома. Он может чувствовать, как его тело срастается изнутри, исправляясь, когда чужеродные клетки приступают к работе по восстановлению его разрушенной плоти. Это вовсе не больно. Это — эйфория.       Сонхва отстраняется, задержавшись на долгое мгновение, чтобы внимательно посмотреть на него, прежде чем наклониться и ещё раз провести языком по его щеке. Хонджун наблюдает за ним затуманенным зрением. Он не чудовищный, дикое существо, даже в тот момент, когда он слизывает свою кровь, как будто это сладчайший нектар. Он не маниакальный, неистовый или жестокий. В его глазах есть какая-то доброта, искренняя забота... как будто Хонджун его пациент, его подопечный. Его взгляд останавливается на ранах, наблюдая, как они закрываются, прежде чем облизать их, чтобы убедиться, что шрамы полностью исчезли. Хонджун чувствует, как что-то пронзает его насквозь, расплавившись в его нутре. Он издаёт непроизвольный стон, как будто из него вытягивают воздух: его грудь гулко вздымается.       Сонхва, наконец, отодвигается, взяв рукой его подбородок и посмотрев на него, по-настоящему смотрел, сквозь остекленевшие глаза, вялый рот и бледную кожу. — Как ты себя чувствуешь, Хонджун-а?       Хонджун вдыхает в неповреждённые легкие, чувствует, как его сердце качает кровь по неповреждённым артериям, ведущим к переплетению идеальных вен. Всё ощущалось острее, яснее. Старые раны, которые когда-то мучали его, затянулись. Там не было... ничего. Отсутствие боли; чего-то такого, чего он не чувствовал уже много лет. Чего он не испытывал так долго, что забыл, каково это.       Рука Хонджуна дрожит, когда он поднимает её, положив на свою грудь, на своё собственное колотящееся сердце. — Живым.