Глава 4
2 мая 2023 г., 19:00
В тот момент, когда Уён стоит между этими опасными людьми в том тёмном переулке, он чувствует, что его действия правильны. Он чувствует себя наделённым силой. Он чувствует себя оправданным. Но когда момент исчезает, когда до него доходит осознание того, что он сделал, он чувствует, как истинная серьёзность ситуации обрушивается на него.
Ёсан отводит его и Сана обратно к машине, сразу же направившись домой. Сан спорит с ним о том, как Сонхва вернётся, но Ёсан настаивает, что у них есть план для такого рода вещей, и как второй по старшинству он несёт ответственность за то, чтобы остальные члены ковена были в безопасности.
Обратная дорога проходит в полной тишине, что полностью контрастирует с предыдущей поездкой. Уён сидит , свернувшись калачиком, на переднем сиденье, смотря прямо перед собой, но явно не на "здесь и сейчас". Ёсан ведёт машину одной рукой, а другую кладёт поверх руки Уёна, нежно поглаживая его ладонь большим пальцем заземляющим жестом. Сан держится особняком на заднем сиденье, глядя в окно, думая и беспокоясь о Сонхва. Из этой встречи не может получиться ничего хорошего, и независимо от того, как всё сложится, она, скорее всего, навсегда изменит их жизни.
Однако к моменту их возвращения в особняк, Сонхва уже ждëт их в фойе вместе с Минги.
— Что... как тебе удалось обогнать нас? — спрашивает Сан: его мозг всё ещё немного затуманен кровью старшего.
— Я воспользовался скоростной железной дорогой. Было уже поздно — или, скорее, рано — настолько, что мне удалось не закатить скандал. Я попросил Минги забрать меня со станции. — отвечает Сонхва.
— А охотник? — спрашивает Ёсан: в его тоне было плохо скрываемое нетерпение.
— Я разобрался с ним. — говорит ему Сонхва пренебрежительно.
— Ты разобрался с ним. — отвечает Ёсан категорично. — Пожалуйста. Пожалуйста, скажи мне, что ты не убивал охотника.
— Я не убил его. — говорит Сонхва, услышав вздох облегчения. Пока он не продолжил. — Охотник убил себя сам.
— Сонхва! — кричит Ёсан, проводя рукой по волосам. — Что ты сделал?
— Он напал на меня без всякой причины и я остановил его. Его пушка взорвалась прямо перед его носом. Примитивные вещи, честно говоря, при всей их влиятельности. Он умирал. Так что я предложил спасти его. — объясняет Сонхва.
Глаза Сана загораются.
— Подожди... ты обратил его?
— Нет-нет. Его повреждения не были критическими. Он фамильяр сейчас. — отвечает Сонхва.
— Подожди. Ты не говорил мне об этом. — упрямится Минги. — Как, чёрт возьми, тебе удалось уговорить его согласиться на это?
— Надвигающаяся смерть — отличный мотиватор. И я невероятно убедителен. — отвечает ему Сонхва с ухмылкой.
Уёна, однако, эта новость не успокаивает.
— Это... во всём была моя вина, я сорвался и втянул вас во всё это. Охотник охотился за мной, из-за того, что я сделал...
— Уён, пожалуйста. — успокаивает Ёсан, притягивая младшего в объятия. — Ты имел на это полное право. Я бы сделал ровно то же самое, будь я на твоём месте.
— Никаких ордеров не будет. Никаких обвинений. Я объяснил ситуацию охотнику, как только он был вынужден выслушать меня. — говорит Сонхва. — Не беспокойся об этом.
— Не волнуйся—, Сонхва! — шипит Ёсан, пытаясь удержаться от крика, так как держит Уёна. — Я думаю, что небольшое беспокойство более чем разумно. Судя по всему, мы не можем гарантировать, что охотник не решит прийти за ним позже.
— Он не сделает этого. — заверяет Сонхва. — Если он решится, то я разберусь с ним.
Он говорит таким раздражающе спокойным тоном, что трудно не поверить в то, что он сдержит это обещание.
— А пока... всем следует немного поспать. Минги, присоединишься ко мне, мне нужно поговорить ещё с тобой. — говорит Сонхва, поднимаясь по лестнице. Минги последовал за ним с озабоченным выражением лица.
Сан смотрит на них, потом на Ёсана и Уёна — последний всё ещё находится в объятьях своего старшего — и жалобно фыркает.
— Сан, ты тоже можешь присоединиться к нам. — зовёт его Сонхва, и младший вампир издает радостный всклик, прежде чем присоединиться к ним.
Как только их шаги стихают на лестнице, в фойе воцаряется тишина. Проходит много времени, прежде чем Ёсан наконец говорит.
— Солнце скоро взойдёт. Нам пора спать.
— Я не знаю, смогу ли я когда-либо снова заснуть. — отвечает Уён каким-то затравленным голосом.
— Попытайся. — говорит ему Ёсан, целуя его в макушку и отстраняясь. — Я буду с тобой.
По крайней мере, это становится утешением, когда его старший рядом, и он, во всяком случае, немного отдохнёт после восхода солнца.
***
К тому времени, когда Хонджун возвращается на базу, было уже далеко за полночь. Он не мог знать, проснулась ли его команда или просто ещё не ложилась спать, но когда он открывает дверь, они оба здороваются с ним. — Он вернулся! И не очень похоже, что он хочет содрать с нас кожу живьём. — кричит Чонхо. — Что ж, я думаю, ночная прогулка — это то, что тебе было нужно. — Юнхо тоже запищал жизнерадостно. — Он прав. Ты выглядишь посвежевшим… если не слегка одержимым. — замечает Чонхо. — Одержимым. — категорически повторяет Хонджун. Он бросает свой пояс с оружием на стол у двери, прежде чем войти. — Ты не можешь просто взять и сказать человеку, что он выглядит "одержимым", что если он действительно одержим? Ты затронул эту тему. — упрекает его Юнхо. — Да какого хрена, Чонхо. Мы уже выяснили, что вы оба считаете, что мне нужна терапия. — добавляет Хонджун. — Ты знаешь, однажды настанет тот день, когда я смогу спокойно говорить и никто из вас не будет лезть ко мне в глотку. — возражает Чонхо. — Я действительно молюсь об этом дне. Например, каждую ночь я встаю на колени и говорю: "Боже, спасибо, что не убил меня сегодня. Я бы хотел, чтобы ты продолжал благословлять меня на то, чтобы я не умирал, и, возможно, чтобы мои хёны позволили мне, блядь, хоть раз пожить, аминь". — Звучит как пустая трата молитвы для меня, ты мог бы попросить что-нибудь покруче. — говорит Юнхо. Чонхо глубоко вздыхает, его лицо становится невозмутимым. — Знаешь что... — Эй, где твой дробовик? — прерывает его Юнхо глядя на Хонджуна. Охотник мрачнеет. — Это, ээээ. Сбой. Взорвался у меня перед носом. Повезло, что я жив. Юнхо встаёт, выглядя испуганно. — Взорвался? Как? Я был скрупулёзен, эти патроны были совместимы, я проверил их по меньшей мере пару дюжин раз, я... — Ты ни в чём не виноват, Юнхо-а. — устало заверяет его Хонджун. — Ствол засорился. Это никак не связано с твоим конструированием. — Что? Но как засорился ствол? — спрашивает Юнхо, сбитый с толку. — Это случилось во время охоты? Ты подыскал какую-то работу, пока тебя не было дома? По проводу ничего не приходило, по крайней мере, я не видел. Хонджун глубоко вдыхает и медленно выдыхает, опустившись на диван с поражением. — Ну, скрывать это бесполезно, я думаю. — Скрывать что? — спрашивает Чонхо: его голос полон ужаса. В итоге Хонджун рассказывает им всё. Как он наслаждался тем, что наткнулся на новичка из Сумеречного ковена, окружённого семью трупами, и сделал разумное (но неверное) суждение, и как его чуть не убили, когда он отказался слушать Сонхва. Он рассказывает им, как был вынужден принять кровь вампира и стать фамильяром, чтобы жить. Он ожидает, что они испытают отвращение или ужас, но Чонхо просто смотрит на него с каким-то впечатлённым взглядом. — Ты знаешь, — говорит он, качая головой, — мы всегда говорили, что из-за твоего упрямства тебя убьют, но превращение тебя в фамильяра — это новый интересный поворот. Юнхо глубокомысленно кивает. — Я рад, что Сонхва-щи смог тебя убедить. Хонджун смеётся. — Действительно? Это ваша реакция? Чонхо пожимает плечами. — Быть фамильяром вампира, который не является последним мудаком, не так уж и плохо, я полагаю. Это помогает тебе быстрее восстанавливаться, не так ли? Хонджун хмурится. — Ненадолго, да, я думаю. Но... ты знаешь, они всегда говорят о том, что ты теряешь себя из-за потребности в их крови... — Это в значительной степени преувеличено. Большинство людей, которые так поступают, ищут кайфа... они это делают не для того, чтобы выжить. — отвечает Юнхо. — Что-то вроде разницы приёма сердечных препаратов или передозировка обезболивающими. — Хотя это одна и та же кровь. — бормочет Хонджун задумчиво. — Да, но я предполагаю ты не будешь ей насыщаться. — рассуждает Юнхо. Хонджун морщится. — Блять, нет. — Тогда с тобой всё будет в порядке. — заверяет его Юнхо, хлопая его по плечу. — В любом случае, что-то подсказывает мне, что ты не выспался прошлой ночью. Почему бы тебе не завалиться в кровать до утра? А я пока поработаю над твоим новым дробовиком, м? Хонджун ворчит в знак протеста, но подчиняется и направляется к себе в комнату. Вот только шли часы, а заснуть он никак не мог. Его мозг затуманен усталостью, но тело слишком переполнено энергией, чтобы расслабиться. В конце концов он принимает душ, расхаживает взад-вперёд, читает, ковыряется в телефоне, играет со своим ножом-бабочкой... делает всё, что может, чтобы попытаться измотать себя. Казалось, ничего не работало. Когда он, наконец, задремал, уже зашло солнце; и он завис в этом месте между сном и бодрствованием, прежде чем его окончательно затянуло в небытие. Но он чувствовал, что вовсе не спит... нет, он стоял в том переулке, и это было так ярко; он мог чувствовать запах луж, растекающихся под мусорными баками, слышать крики тех членов банды, когда их убивали, но когда он поднял взгляд, там стоял Сонхва с перепачканным кровью лицом. — Это неправильно. — он услышал свой голос, глухой и отдающийся эхом в темноте. Сонхва сделал выпад, схватив его за горло и впечатав в холодный кирпич позади него. Он почувствовал, как воздух покидает его лёгкие, почувствовал, как тяжело ему стало дышать. — Слабак. — усмехнулся вампир: его голос был искажённым и пугающим. Его рот расплылся в безжалостной, зубастой улыбке, прежде чем он вонзил клыки в его шею, как змея, бросающаяся на свою жертву. Хонджун резко просыпается и делает вздох, но понимает, что его лёгкие сопротивляются, словно их сжимает грудная клетка. Острая боль пронзает его грудь, и ему кажется, что он чувствует, как шрапнель пытается добраться до его сердца. — Блять... — стонет Хонджун, вцепившись в собственную рубашку, и безуспешно пытается выровнять своё дыхание. Он умирает... ему казалось, что он умирает. Он надевает брюки и куртку, натягивает сапоги для верховой езды, чтобы не возиться со шнурками. У него нет на это времени. Он едва вспоминает, что положил свой телефон в карман, прежде чем пронестись через гостиную и обнаружить, что Чонхо всё ещё играет в одну из своих портативных игр. Юнхо, по-видимому, спит или внизу в своей мастерской. — Хонджун-хён, что с тобой? — спрашивает Чонхо, в его тоне чувствуется беспокойство. — Я просто... Мне нужно... проверить кое-что, я вернусь позже, просто... присмотри за базой. — быстро отвечает Хонджун, даже не захватив своё оружие, только лишь ключи. Чонхо фыркает. — Проверить что? Что-то не так...? — Всё в порядке, не переживай. — кидает Хонджун в ответ и просто выскакивает за дверь. Он прыгает на свой байк, и, вероятно, не в том состоянии, чтобы вести его, но он должен это сделать. Охотник не хочет впутывать в это остальных... он хочет держать других как можно дальше от всего этого. Он направляется в Соннам под полной луной.***
Когда солнце окончательно садится, Уён не очень-то хочет вставать с постели. Он чувствует, что его клонит в сон, он слишком взвинченный беспокойством и воспоминаниями о тех моментах в переулке, которые снова и снова прокручиваются в его голове. Ёсан пытается уговорить его выйти из комнаты, но безуспешно. В итоге он приносит ему немного крови из комнаты для кормления и сидит с ним несколько часов, рисуя пальцами бессмысленные маленькие узоры на его спине. Уён не может избавиться от подкрадывающегося чувства, что он ведёт себя неразумно. Не то чтобы его реакция неразумна, но он заставляет Ёсана чувствовать необходимость нянчиться с ним. Это кажется несправедливым. — Прости, что я такой. — шепчет он в оглушающей темноте хриплым и низким голосом. — Я бы больше беспокоился будь это не так. — говорит ему мягко Ёсан, убирая чёлку с глаз собеседника. — Это тот момент, когда ты говоришь мне, что я слишком милый и мягкотелый для этого жестокого мира? — горько дразнит Уён. — Потому что я только что убил около семи человек, так что мне действительно не нужно это слышать. — Нет-нет, это не так. — заверяет Ёсан, продолжая гладить его по волосам. — Но я скажу тебе вот что... иногда нас заставляют делать то, к чему мы не готовы... жизнь иногда подбрасывает нам испытания, с которыми мы не способны справиться. Но самое прекрасное в том, что ты не одинок. Ты никогда не будешь один. Уён кивает, уткнувшись лицом в подушку, чтобы старший не увидел его слёз. Ёсан, однако, не выглядит ни в малейшей степени обеспокоенным или раздражённым. Он только сидит с ним, успокаивая его нежными прикосновениями до поздней ночи. Уже за полночь Уён садится с взъерошенными волосами и надутым лицом, раздражённо сопя. — Я не могу так дальше. Это не уход за собой. Ёсан издаёт едва слышный смешок, сочувствуя ему. — Почему бы тебе не сходить в спа или куда-нибудь ещё? Это могло бы помочь тебе расслабиться. Сану нравятся такие вещи, возможно, он присоединится к тебе. Уён наклоняет голову, чтобы посмотреть на него. — Спа? — Да, он на закрытой веранде у бассейна. — говорит Ёсан ему, целуя в макушку и следом садясь. — Давай, надень одежду для бассейна и я покажу тебе. Уён недовольно делает вдох, но в итоге подчинился. Ёсан просит прощения, чтобы пойти за Саном и пригласить его с ними, пока Уён переодевается, и к тому времени, когда он закончил, они встречают его у двери. Сан приходит в восторг… он ведёт себя так, как будто эта штука божий подарок человечеству или что-то в этом роде, но потом Уён вспоминает, что он родился в тридцатых годах, и поэтому такие технологии, вероятно, что-то такое, к чему он не привычен, будучи молодым вампиром. Он видит что-то вроде джакузи, но неглубокое, с двумя отчетливыми изгибами — по одному с каждой стороны — под идеальным углом для расслабления. Сан забирается внутрь и начинает возиться с ручками, показывая Уёну, как это работает. — Значит вот как живёт другая половина, а? — спрашивает Уён, уже начиная чувствовать, как напряжение покидает его тело по мере того, как струи творили своё волшебство. Ёсан зашёл с полотенцами в руках и положил их на лавочку рядом с ванной. Сан пристально смотрит на младшего, приоткрыв один глаз. — Что, вампиры? — Я имел в виду богатых людей. — отвечает Уён. — Одно и то же. — язвит Сан, и они оба разражаются хихиканьем. — Могу я предложить вам двоим что-то ещё? — дразнит Ёсан наигранным тоном, хотя его улыбка выдаёт его нежность. — М-м, может быть еда, через часик. — бормочет Сан, хотя его глаза закрыты, а на лице у него довольное выражение. Ёсан смеётся. — Окей, тогда я вернусь позже. Он гладит их обоих по волосам, перед тем как оставить их и вернуться в общую комнату. Там находился Минги, который смотрит что-то на своём ноутбуке, но он поднимает глаза, как только слышит, что кто-то вошёл. — Наконец вытащил Уёна из постели? Ёсан кивает. — Ага, он в спа с Саном. Они смеялись... так что, я думаю, мы на правильном пути. — Прекрасно. Я выслеживал эту банду в течение нескольких недель и решил последить за реакцией на их смерть. — говорит Минги. — СМИ широко освещали их смерть, но многие люди назвали это "самосудом". Полиция, кажется, не слишком зациклена на этом. Ёсан делает жест, напоминающий согласие. — Я бы не удивился, если бы наш горячо любимый созидатель сообщил полиции, кто они такие, и щедро заплатил бы им за то, чтобы они избавились от них. Анонимно, конечно. — Это не в его стиле. — прокомментировал Минги. — Это не его обычная проблема. — сказал Ёсан. — Как бы то ни было, я надеюсь, что всё это тяжелое испытание осталось позади. Минги лишь кивает. Но, конечно, ничто и никогда не может быть так просто. Не проходит и получаса, как Минги издает изумлённый возглас, удивлённо постукивая пальцем по экрану ноутбука. — Что там? — спрашивает Ёсан. — Сработал сигнал приближения. — отвечает ему Минги, вставая и откладывая свой компьютер в сторону. Насторожившись, они вдвоём направляются в фойе, как раз в тот момент, как в дверь постучали. Минги с усмешкой принюхивается к воздуху. — Это охотник, он снова тут. — говорит он с некоторой резкостью в голосе. — А что если он тут из-за Уёна... — Я так не думаю. — бормочет Ёсан задумчиво, глядя на маленький экран рядом с дверью, на котором отображался тот, кто находился на крыльце. Хонджун выглядел напряжённым, даже напуганным... и он не был готов к этому. — Уён и Сан всё ещё должны быть в спа. Минги кивает. — Я не слышал, чтобы они выходили оттуда. — Хорошо, задержи их там. — говорит ему Ёсан, дождавшись, пока он отойдёт, чтобы открыть дверь. Хонджун был разбит: он дрожит, его руки трясутся, пока он стоит там, на крыльце, в ожидании. Его глаза загораются надеждой лишь на долю секунды, пока они не останавливаются на Ёсане и он понимает, кто открыл дверь. — Где твой предводитель? Где, мне нужно... — Я здесь, Хонджун-а. Что я могу сделать для тебя? — спрашивает Сонхва, выходя из одного из боковых залов. Он смотрит на Ёсана, мотнув головой в сторону задней части дома, и тот, получив сообщение, прощается с ними. Хонджун широкими шагами входит в дом, ни секунды не медля и уж точно без возражений. — Ты говорил, что мне нужно будет иногда возвращаться к тебе, но я думал, это займёт больше времени. Ещё даже целого дня не прошло... — Тебе ещё не нужно. — прерывает его Сонхва, выглядя растерянным. — Что не так? — М-моя грудь, она болит, осколки, это... — Хонджун хватается за ворот собственной футболки, сжимая в пальцах ткань. Сонхва некоторое время смотрит на него, сдвинув брови, а затем указав на полки рядом с дверью. — Вот, снимай обувь и заходи. Я посмотрю, что там. Хонджун даже не решается спорить, снимает обувь и надевает тапочки, подходящие по размеру. Он смотрит на Сонхва в ожидании какого-то руководства, и через мгновение вампир жестом приглашает его следовать за ним в другую комнату. Он ведёт охотника в общую залу, закрывая за ним двери. Вампир громко обращается к системе, управляющей домом, приказав ей выключить электрический камин. Как только он гаснет, в комнате воцаряется звенящая тишина. — Пойдём. — говорит Сонхва, подзывая Хонджуна подойти ближе. Тот так и делает, глядя на вампира в каком-то отчаянном, нетерпеливом замешательстве. Сонхва долго слушает, рассеянно проводя кончиком пальца по линии груди Хонджуна, прежде чем снова заговорить. — Ты в порядке. Твоё тело всё ещё в состоянии восстановления. Я слышу это. — Что? — прохрипел охотник. — Мне так не кажется… такое чувство, что моя грудь охвачена огнём, как будто я чувствую осколки... — Смотри. — успокаивая Сонхва, взяв руку охотника и проведя острым, как бритва, ногтём указательного пальца по основанию ладони — ровно настолько, чтобы начала течь кровь. Через несколько секунд рана затягивается сама собой. Хонджун растеряно моргает. Когда Сонхва наклоняется вперёд и слизывает кровь с его кожи, он чувствует, как вспыхнуло его лицо, и отдёргивает руку, отводя взгляд. — Что ты делал, когда сдавило твою грудь? — спрашивает Сонхва, внимательно наблюдая за его лицом. — Я не знаю... дремал? — Что тебе снилось? Та ночь? — спрашивает Сонхва: его голос низок и нежен, совсем не обвинительный. Хонджун сглатывает. — Д-да, возможно так. Сонхва кивает. — Хонджун-а, ты, вероятно, испытываешь посттравматический стресс. Это обычное дело после произошедшего. Хонджун усмехается. — Посттравматический... Я — чёртов охотник, я убивал вампиров ещё до окончания старшей школы, я не какой-нибудь плаксивый слабак... — Кто сказал, что ты — слабак? — прерывает Сонхва, выглядя искренне сбитым с толку. — Ты не делал этого... просто, знаешь. Люди страдают ПТСР, потому что не могут справиться со всем дерьмом. Я могу с этим справиться. — ворчит Хонджун. — Это совсем не... то, что это значит. — упрекнул Сонхва. — Я полагаю, ты думаешь, что у таких монстров, как мы, не может быть ПТСР, да? — Нет, потому что это потребовало бы от тебя заботы о чём-то сейчас, не так ли? — с горечью бормочет Хонджун. Сонхва вздыхает, качая головой. — Нам пришлось утешать Минги в течение нескольких недель, после того, как его обратили. Он не мог перестать слышать звуки приближающихся к нам вражеских танков, стрельбы... каждую ночь он просыпался, думая, что пули вражеской артиллерии всё ещё находятся в его груди. А Ёсан говорил мне, что у Уёна был похожий опыт после избиения его той бандой почти до смерти. Кошмары мучили его несколько дней. Губы Хонджуна сжимаются в мрачную линию, пока он слушает. — Наверное, когда вампиры становятся настолько старыми, как я... мы можем казаться вам бесчувственными оболочками, и, возможно, это правда, потому что я более эмоционально отчуждён, нежели другие, — признаётся Сонхва, поднося большой палец к подбородку охотника, — но это не отменяет того факта, что я готов умереть за любого из них. Хотя оно и не бьётся, моё сердце прочно держится в их руках... и я считаю, что если человек способен любить, то он, несомненно, способен чувствовать и всё остальное. Сонхва слегка приподнимает лицо собеседника, поймав его пленительный взгляд. — Что насчёт тебя, охотник? Как ты думаешь, ты ещё способен любить, после всего, что мир обрушил на тебя? Учитывая твой характер, я предполагаю, что это было немало. Хонджун фыркает, вырываясь из хватки вампира. — Не то чтобы тебя это касалось, но... у меня есть команда. И да, я бы, конечно, отдал за них свою жизнь. Сонхва улыбается, затем убирает руку. — Тогда я вовсе не думаю, что ты слабак. Я думаю, тебе просто не всё равно, вот и всё. Ты заботишься и ты чувствуешь. Стандартное состояние человека. — Интересный подбор слов. — ворчит Хонджун. — Я нахожу язык слишком ограниченным, честно говоря. Чем больше я их знаю, тем отчётливей это понимаю. — отвечает Сонхва более лёгким тоном. — В любом случае... веришь моему диагнозу или нет, ты рад, что не умираешь? — Я... думаю. — отвечает Хонджун. Ему всё ещё кажется, что его грудь пытается сжаться сама по себе... не так сильно, как раньше, но он чувствует себя не очень хорошо. — Тогда я могу что-то ещё сделать для тебя? — спросил Сонхва скорее серьёзно, чем пренебрежительно. — Ты просишь меня уйти? — криво спрашивает Хонджун. — Нет, я спрашиваю, могу ли что-то ещё для тебя сделать. — повторяет Сонхва. — По моему мнению, тебе не следует вести байк в твоём состоянии... и так уже поздно, для таких, как ты. Ты можешь остаться. Никто тебя не побеспокоит. Хонджун начинает смеяться. — Ха, это чертовски толсто. Милая шуточка. Сонхва моргает, смотря на него в полном непонимании. — Оу. Ты серьёзен. На самом деле. Как будто я, блять, останусь в вампирском особняке смерти... — Никто и никогда не умирал на этой земле. — терпеливо поправляет Сонхва. — Как я могу, блять, остаться в вампирском особняке, где ты держишь морозильник, полный грёбаной крови моего вида, как будто это нормально. — поправляет себя Хонджун, звуча крайне раздражённо. — Действительно будешь углубляться в семантику, хах? — Семантика. — Сонхва горько усмехается. — Как будто это различие так мало значит. — Разве это не так? — возражает Хонджун. — Я видел больше смертей, чем ты можешь себе представить... прожил больше войн, чем ты можешь назвать на своих уроках истории. Я убивал, да... чтобы защитить себя и свой ковен. Только лишь однажды я отнял жизнь, которая не заслуживала этого, и поклялся, что такое больше никогда не произойдёт. — говорит ему Сонхва с отсутствующим выражением лица. — Мужчина, который создал меня... Никто из нас не знал, что именно он сделал, чтобы спасти меня. Он был целителем, а я его учеником. Я всегда хотел помогать людям... поэтому, когда голод стал сводящим с ума, когда он овладел моими чувствами и заставил меня напасть на него, я... что ж. Я прожил очень, очень долгую жизнь, но я никогда не забуду ту ночь. Я никогда не прекращал попыток хоть как-то искупить вину, какой бы невозможной она ни казалась. Хонджун долго пристально смотрит на него, только лишь для того, чтобы понять, что ему нечего сказать по существу. — Я всего лишь делал всё возможное, чтобы предотвратить смерть вокруг себя, независимо от того, насколько человечество сделало это невыполнимой задачей. Я мог лишь пытаться. — продолжает Сонхва. — Так что можешь идти, пожалуйста... но только если ты разобьёшься на байке, моей крови будет недостаточно, чтобы собрать тебя обратно. Следует долгая пауза, прежде чем Хонджун судорожно выдыхает. — Отлично. Просто... отправь меня на наименее неудобный диван. — Оу, нет, гости спят на кроватях. Мы не дикари. — говорит ему Сонхва, качая головой и прищёлкивая языком. Он жестом показывает следовать за ним, выводя обратно в фойе. Они поднимаются по лестнице на второй этаж, Сонхва отводит его в свою собственную комнату. Только так он может гарантировать, что остальные не войдут, чтобы проверить, почему они слышат сердцебиение в гостевой комнате... если бы он был в комнате Сонхва, они, по крайней мере, предположат, что человек должен быть там. Он надеется, что это даст охотнику немного уединения и убережёт Уёна от встречи с ним. Когда вампир открывает двойные двери, ведущие в комнату, Хонджун протяжно свистит, оглядывая всё вокруг. Кровать была массивной, по крайней мере, размером с два королевских матраса, сложенных вместе. Зачем кому-то нужно столько места для сна, было вне его понимания, но затем он начал размышлять над другими практическими причинами владения такой большой кроватью, и он тут же решает отбросить эту мысль. В декоре нет ничего особо декадентского, но он элегантным, в некотором роде сдержанным. Здесь есть несколько книжных полок, заполненных самыми разнообразными изданиями — от журналов и текстов до коллекции маленьких вещиц, которые, по-видимому, носят исторический характер. На самой широкой, центральной полке, в рамке висит копия последней страницы "Соглашения между вампирами и людьми". Там есть подпись Сонхва среди многих подписей лидеров ковенов в нижней части документа. — Всем вашим гостям предоставляют такие условия? — Я не могу сказать, что мы когда-либо принимали множество гостей... но нет, это мои личные покои. — поясняет Сонхва. — Покои, о боже, тебе реально тысяча. — бормочет Хонджун, направляясь к книжной полке и рассматривая названия. Многие из них, по-видимому, были написаны на других языках, но не на корейском. — Ты говорил, что знаешь кучу языков. Так сколько их? — На данный момент бегло говорю на сто четырёх, не считая диалекты. Но читаю примерно на двухстах. Хонджун резко оборачивается и пристально смотрит на Сонхва, как на сумасшедшего. — Сто и... это бесчеловечно. Люди всегда говорят, что вампиризм не влияет на умственные способности, но... это кажется невозможным. — Это не вампиризм, это всего лишь время. Исключительные люди совершали подобные подвиги в прошлом, не имея бессмертия. — напоминает ему Сонхва. — У меня просто было преимущество долголетия и отсутствия компании в течение многих лет. — По крайней мере, пока не появился хорошенький принси. — бормочет Хонджун, возвращая взгляд к книгам и проходясь по их корешкам. — Мм, да, это было столетия спустя. Однако работа на его семью дала мне доступ к бо́льшему количеству книг и учебных материалов, чем у меня было когда-либо до этого. — отвечает Сонхва, склонив голову набок. — Как думаешь, если я буду вести с тобой утомляющие пустые разговоры достаточно долго, ты устанешь настолько, что захочешь отдохнуть? Хонджун фыркает. — Ты поймал меня. Если быть честным, моя грудь всё ещё дико болит, так что я не уверен, сколько смогу поспать, чтобы выспаться. — Оу. — Сонхва на мгновение задумывается. — Ты можешь... описать свою боль? Хонджун вздыхает, опуская свою руку. Он проходит через всю комнату к собеседнику, став рядом с ним достаточно близко, чтобы дотронуться. Он поднимает свою правую руку, надавливая подушечками пальцев на грудь Сонхва, образуя что-то наподобие круга. — Такое ощущение, что кто-то засунул свою руку мне в грудь на две костяшки, попадая прямо в пространство между моими рёбрами, и сжимает. — он сгибает свои пальцы, позволяя им впиться в рубашку Сонхва. Вампир даже не вздрагивает и вообще никак не реагирует, только лишь хмурится и опускает взгляд вниз. — И эта рука в огне. — Твоё сердце перестало бешено колотиться и успокоилось, так что я подумал, что это, возможно, прошло. — шепчет Сонхва, положив свою руку на грудь Хонджуна. Он слышит и чувствует, как подскакивает его сердцебиение от этого действия. — Прими мои извинения. — Ага, хорошо. — хмыкает Хонджун, отстраняясь. — Ты говорил, что ты раньше был целителем, правильно? Что может улучшить состояние? Кроме... Валиума? Сонхва поджимает губы и они превращаются в мрачную линию, прежде чем он отвечает. — Для разных людей это разные вещи. И я не думаю, что смогу предложить то, что тебе нужно. — Что мне нужно? — Как я уже сказал, всё зависит от обстоятельств. Но многие люди находят утешение в объятьях или успокаивающих словах, или в том, что их оставляют одних в безопасном, комфортном месте. Хонджун снова хмурится. Он не чувствует, что находится здесь в опасности, но и не может сказать, что чувствует себя безопасно. Здесь комфортно, хотя... немного тревожно. Он не предполагает, что вампиров могут волновать такие вещи. — Ну, в идеальном мире, где я не находился бы в особняке, окружённый вампирами, что бы ты мог предложить? Сонхва терпеливо выдыхает. — Ты упоминал про команду. Есть кто-то, кого ты находишь особенно комфортным? Чьё присутствие — это бальзам? Хонджун морщится. Он представляет Юнхо с его широкими плечами и милой улыбкой. Однажды, после особенно волнующей охоты, он притянул Хонджуна к себе и крепко обнял. Там было тепло и уютно и... приятно. — Я.... думаю. — Присаживайся. — говорит ему Сонхва, указывая на кровать. Хонджун бросает на него взгляд, но подчиняется, бросив тапочки на полу и взобравшись на непристойно массивный матрас. Он чувствует себя ребёнком, сидящим на такой большой кровати, и старается придерживаться левого края. Сонхва подходит к шкафу в дальнем конце комнаты и достаёт оттуда несколько одеял, положив их на край кровати. Он заворачивает Хонджуна в одно из них, и следом укрывает его другим — более плотным пуховым одеялом. — Как ты себя чувствуешь? — ...жарко. — ворчит Хонджун. Сонхва закатывает глаза. — Я стремился к "как в объятьях" — Промахнулся. — говорит Хонджун саркастически. — Может, мне? — спрашивает Сонхва. Заметив растерянный взгляд охотника, он добавляет. — Обнять тебя? Хонджун чуть слышно лепечет. — Э-э... честно говоря, я не уверен, что это поможет. Сонхва, кажется, немного кривится, но не из-за обиды. Он смотрит практически... с сожалением, задумчиво отведя взгляд на секунду, и сразу попробовав снова. — Возможно, я бы мог отвезти тебя домой. Ты мог бы забрать свой байк в следующий раз, или я бы мог его доставить... — Что это? — раздражённо прерывает его Хонджун. Сонхва хмурит брови. — Что ты имеешь в виду? — К чему вся эта... любезность? — ворчит Хонджун. — Прошлой ночью ты швырял меня, как будто я какой-то кусок мяса, а сейчас ты нянчишься со мной. Что за фамильярность? Так вот, что это такое? Потому что я не твой грёбаный питомец. Следует долгая пауза, пока Сонхва моргает в растерянности. Ему требуется несколько секунд для того, чтобы сформулировать ответ. Он садится на кровать рядом с ним, ближе к изголовью, где по всей ширине сложены в ряд различные подушки. — Я... не совсем понимаю, как объяснить тебе, что я не являюсь исключительной личностью во всех ситуациях. — вампир произнёс как вопрос и Сонхва искренне недоумевал. — Когда ты заявляешься сюда без предупреждения и с ордером, я стараюсь быть радушным, если не сказать — настороженным. Когда ты собираешься угрожать новому члену моего ковена после довольно мучительного вечера и осмеливаешься предположить, что можешь легко убить меня, я буду... обоснованно против. Итак, когда ты появился на моём пороге расстроенный и испытывающий боль, разве я не должен реагировать соответствующим образом? Хонджун клацает челюстью. — Я предполагал, что вы, возможно, верите, что вампиры монолитны; что мы все похожи один на одного, что мы все соответствуем вашему узкому представлению о нас. Но если ты думаешь, что я не способен на более чем одну-две эмоции, то это просто невежество. — продолжает Сонхва, упрекая и более чем немного обижаясь. — Века, возможно, закалили меня, но в характере человека или вампира, независимо от их возраста и опыта, всё еще есть бесчисленное количество граней. — Я не имел в виду... — Хонджун практически виновато опускает глаза: его голос поразительно тих. — Я просто... хочу остановить эту боль. Лицо Сонхва вытягивается, всё раздражение, кажется, вытекло из него, когда он кладёт руку на плечо охотника, скрытое одеялом. — Прости меня, боюсь, что сейчас я чувствую себя беспомощным, чтобы помочь с этим. Я не привык к такому чувству. Хонджун вздыхает и сбрасывает тяжёлое пуховое одеяло, опустив его до пояса, после чего ложится, положив голову на колени Сонхва. Он чувствует, как вампир напрягается под ним от этого действия и раздражённо вздыхает. — Просто... продолжай говорить со мной, наверное. О всякой ерунде. У тебя есть любимое длинное стихотворение, или что-то типа такого? Сонхва кивает. — Да, но оно на китайском. — Даже лучше. Как белый шум. Взвали это на меня. — мычит Хонджун. Сонхва так и делает. Он понижает голос, читая по памяти китайскую поэзию на оригинальном древнем диалекте. Напряжение в конце концов покидает его, когда Хонджун заметно расслабляется, и он позволяет своей правой руке опуститься на руку человека, в то время, как он растерянно гладит его по волосам другой рукой. Тому требуется лишь десять минут, чтобы задремать; вампир может это сказать по расслабленной позе и ровному дыханию. Однако, он продолжает рассказывать стихи, пока не прочитал их все.***
Когда Хонджун просыпается, это происходит не сразу. Ему приходится бороться с остатками сонливости и он чувствует ужасную усталость. Он замечает, что был в непривычном месте, открывая глаза, и вскоре понимает, что рядом также нет и кого-то привычного. Ладно. В каком-то смысле привычного. Он садится, потирая виски. — Нг.. который час? — Я бы сказал, около семи утра. — отвечает ему Сонхва. Хонджун моргает, уставившись на него. — Подожди, ты что... просто сидел там? Всё это время? Судя по его выражению лица, Сонхва недоумевает, к чему вообще этот вопрос, особенно такой недоверчивый. — ...да? Хонджун фыркает. — Должно быть, это было невероятно чертовски скучно. — Ближе к концу Десятого века, однажды я проводит три дня подряд в пещере на горе Кумган, не двигаясь и пытаясь побороть жажду, которая пришла вместе с моим вампиризмом. — говорит ему Сонхва слишком небрежным тоном. — Вот это было невообразимо скучно. В конце концов голод стал невыносимым, но… тогда это казалось таким мучительным промежутком времени. Сейчас бывают моменты, когда месяцы кажутся мне часами. — Эм. — Я только хотел заверить тебя, что это не доставило мне хлопот. — уточняет Сонхва, ободряюще улыбнувшись. Уголок рта Хонджуна приподнимается в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. — Ладно. Что ж, спасибо, полагаю. — Пожалуйста. — добродушно отвечает Сонхва. — Ты, должно быть, голоден. Тебе следует поесть перед возвращением... это слишком длинная дорога, чтобы справиться с ней на пустой желудок. — Что-то говорит , что мне не понравится меню. — язвит Хонджун. Сонхва смеётся. — У нас всегда под рукой есть человеческая еда... знаешь, в штате есть фамильяры. Я уверен, что мы сможем что-то найти для тебя. — Оу. — бормочет Хонджун. — Я прикинул, что мой выбор — это кровь или вино. — Добро пожаловать в мою коллекцию вин, но не перед тем, как сесть за руль. — Сонхва подмигивает ему, и Хонджун не смог удержаться от смеха. — Приятно это знать. Итак, чем вы кормите своих фамильяров? Поскольку они — ваша еда и всё такое. Сонхва хмурит брови. — Они едят всё, что хотят. Они всё ещё люди. Принадлежащие сами себе. Хонджун вскидывает руки. — Прости меня за мысли, что вы рассматриваете нас, людей, как пищу. Буквально на днях ты угощался моей кровью. — Люди для меня не просто ходячая еда. Хотя, признаюсь, я никогда не пробовал такой крови как у тебя. — говорит ему Сонхва. — Худшие из моего вида живут ради вкуса страха. Это сладко, определённо сладко... потому что ваш организм вырабатывает в кровь огромное количество глюкозы, чтобы подпитать ваши мышцы для ответной реакции "бей или беги". Он также вырабатывает адреналин, и, по-моему, это портит вкус. Большинство вампиров согласились бы с этим. Но твоя кровь была вовсе не сладкой. Или кислой, раз уж на то пошло. Хонджун фыркает. — Осмелюсь спросить, каково это было на вкус? — Думаю, там не было... привкуса. — Сонхва шепчет задумчиво. — Я думаю, меня... привлекает вкус храбрости. Героизма. Не тот, кто боится, но и не тот, кто подчиняется, чтобы быть порабощённым. Скорее, это тот, кто знает, что нужно сделать, и считает своим долгом шагнуть вперёд и сделать это. — Если я герой в этой ситуации... — говорит Хонджун, поднимая брови. — Кем это делает тебя? Сонхва улыбается, как будто это его невероятно забавит. — Однажды ты поймёшь, что только потому, что ты считаешь кого-то своим антагонистом, то это не всегда делает его злодеем. — Трудно не смотреть на это с такой точки зрения, когда ты говоришь о том, чтобы выпить мою кровь... кровь, в которой я бесспорно нуждаюсь, чтобы жить. — возражает Хонджун. — Не говоря уже о том, чтобы так небрежно вспоминать десятый век, как будто это было вчера, знать более сотни языков, как будто это нормально... Сонхва бросает на него понимающий взгляд. — Легко смотреть на меня и чувствовать что в человеке, который прожил более тысячи, или даже сто лет, и не постарел ни на день, есть что-то внутренне неправильное, или другое. Но посмотри на Уёна, который буквально месяц назад был человеком, таким же, как и ты. Единственное, что в нём изменилось — это физиология. Он тот же человек, которым был месяц назад, только с небьющимся сердцем. Заслуживает ли он твоего гнева? Твоей ненависти? Он просто парень, который не хотел умирать. Хонджун сглатывает. Он не знает, что ответить на это. Однако Сонхва нежно улыбается, будто эта тема закрыта. — Как бы то ни было, позволь мне принести тебе поесть. Ты можешь остаться тут, пока я проверю кухню. Он слегка кланяется и выходит из комнаты, закрыв за собой дверь. Вампир направляется вниз по лестнице, но, не успев спуститься, он замечает, что остальные собрались там, ожидая его. Минги выглядит напряжённым, Сан устало прислонился к его боку. Ёсан кажется не менее обеспокоенным, а Уён стоит чуть позади него, держа старшего за руку обеими руками, словно готовясь к противостоянию. — Вы все должны были уже спать. Что-то произошло? — Я слышу его сердцебиение. Я чувствую его запах. Охотник всё ещё здесь. — говорит Минги обвиняюще. — Так и есть. Я открыл ему наш дом на этот вечер. — объясняет Сонхва. — Было поздно, и он испытывал некоторые болезненные последствия после нашей последней встречи. — Ты предложил ему остаться? — спрашивает Минги, не очень довольный его тоном. — Он никому не причинит вреда. — заверяет Сонхва. — Он, конечно, немного невежественный... но с ним можно договориться. — Потенциально сейчас стоит жизнь Уёна на кону. — настаивает Ёсан: его слова звучат жёстко. — Ты уверен? — Я уверен. — Сонхва проводит рукой по волосам Уёна, прежде чем положить ладонь на изгиб его челюсти. — Но ты можешь оставаться поблизости со мной или Ёсаном, пока охотник здесь... если тебе так будет удобнее. — Охотник будет рядом с тобой, поэтому ему следует оставаться рядом со мной, если он хочет избежать встречи с ним. — бормочет Ёсан. Сонхва проводит большим пальцем по щеке Уёна, следом отпуская его. — Это, несомненно, справедливое утверждение. Но знай, что я скорее отрублю ему обе ноги, чем позволю напасть на тебя, м? Уён кивает, отпрянув назад к своему старшему. Ёсан обнимает его одной рукой и целует в висок. — Как долго он тут будет находиться? — скучающим тоном спрашивает Сан, надув губы на плече Минги. — Не похоже, что ты с ним уже трахался. Сонхва закатывает глаза. — Я принесу ему еду, и затем он, скорее всего, уйдёт. — Прекрасно. Не могу сказать, что мне нравится, когда он поблизости. — хмыкает Минги, хватая Сана за бок. — Я не думаю, что нам следует находиться по одному, пока он здесь. Так что я беру Сана в кровать к себе. Ёсан, ты забираешь Уёна? — Конечно. — отвечает Ёсан с кивком. Сонхва качает головой. — Принимайте любые меры предосторожности, чтобы чувствовать себя уютно, но я присмотрю за ним. Спите спокойно. — Хорошо, насколько сможем. — ворчит Минги, ведя Сана к лестнице. Ёсан и Уён следуют его примеру, а Сонхва направляется на кухню.***
Уён нервничает. Должно быть, это сводит Ёсана с ума, но он просто терпеливо гладит его по плечам, позволяя младшему играть со своими пальцами, притягивает его к своей груди и покрывает поцелуями макушку его головы. Кажется, это не может подавить бушующую в нём тревогу. Уён уже устал бороться с собой... Он не может представить, что чувствует Ёсан. Вздохнув, он освобождается от его объятий и соскальзывает с кровати. — Куда ты собрался? — Я хочу в душ. Я так и не избавился от запаха хлорки после спа. — отвечает Уён, чувствуя, что это самый разумный ответ. — Но... охотник всё ещё здесь. Ты не должен идти один. — протестует Ёсан. — Со мной всё будет в порядке. Сильно сомневаюсь, что он сможет пройти мимо Сонхва, чтобы отвести меня в душ. — рассуждает Уён. Ёсан вздыхает. — Я допускаю, что это... скорее всего так и есть. Просто... не заблудись в коридорах, пока он здесь. Я буду держать ухо востро, хорошо? — Окей. — согласился Уён, хватая полотенце из бельевого шкафа и выскальзывая в коридор. Путь свободен, и он без проблем добирается до ванной. Он долго стоит под горячими струями, наслаждаясь их теплом больше, чем мытьем, в течение нескольких минут. Когда он вылазит, вытирается полотенцем и переодевается, он был чист, свеж и чувствует себя немного более расслабленным. Он выходит обратно в коридор, направляясь к себе в комнату. Однако он не успевает далеко уйти, как чувствует присутствие человека позади себя. — Уён-щи. Услышав своё имя, вампир напрягается и оборачивается, уставившись на Хонджуна широко раскрытыми настороженными глазами. Когда он начинает осторожно пятиться, охотник вскидывает руку. — Подожди, я не— я не хочу причинять тебе боль. — пытается охотник, и что-то серьёзное в его голосе, должно быть, убеждает вампира, потому что он застывает, как вкопанный. — Тогда что? — спрашивает Уён низким, тихим и испуганным голосом. И Хонджуну становится сложно воспринимать его как монстра. Он видит того испуганного парня, которым он был месяц назад, умирающего на холодном тротуаре, потому что осмелился быть самим собой. — Мне... жаль, что я вынес такое дерзкое суждение о тебе. — говорит Хонджун. — Ваш лидер объяснил мне, что те люди были... мерзкими людьми. Они были одними из тех, кто убил тебя, кто заставил тебя сделать выбор между смертью и вампиризмом. И всё потому что... ты решил, кого тебе любить. — Это вообще не было выбором. — шепчет Уён, прожигая глазами пол. — Хм, я не знаю этого. — криво усмехается Хонджун. — Но это выбор — жить своей правдой. И ты имел и имеешь на это полное право. После минутного раздумья, Уён просто кивает. Он не чувствует, что "спасибо" действительно необходимо из элементарных соображений приличия. — Ваш лидер, он... он говорит мне кое-что, поразившее меня. Это... заставило меня осознать, что вампиры... на самом деле несильно отличаются от людей, как я думал. — Хорошо. — говорит Уён, но когда собеседник смотрит на него практически выжидательно, он продолжает. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Простить тебя за твоё прошлое невежество или что-то в этом роде? Поздравляю тебя с тем, что ты хоть немного отучился от того дерьма, что нам преподают в школах о вампирах. — Это не... — Ты знаешь, я сам думал о вампирах то же самое... я учился в системе государственных школ. Меня пичкали риторикой. Меня также убеждали в том, насколько я неправ и отвратителен как личность, как человек, так что, возможно, мне было проще смириться с тем, что все это, возможно, было неправильно. Дело в том, что мне потребовалось много времени, чтобы принять себя таким, какой я есть. Я чертовски уверен, что никому не позволю заставить меня чувствовать себя дерьмом из-за того, что я вампир, особенно когда моим единственным выходом была смерть. Хонджун сглатывает. Это ещё один случай, из тех, когда ему нечего сказать в ответ. — Уён. Повернувшись, они видят Ёсана, выражение его лица было таким же озабоченным, как и тон. Его взгляд скользит между ними, прежде чем он протягивает руку, и Уён с радостью берёт её. — Прости, я... — Тебе не нужно объяснять. Давай просто вернёмся в постель. — говорит нежно Ёсан, притягивая его к себе и обхватывая рукой за затылок. Он целует его в висок, пристально наблюдая за Хонджуном всё то время, пока ведёт Уёна обратно в их спальню. Хонджун остаётся стоять в холле, чувствуя себя немного потерянным во многих отношениях.***
Дни проходят один за другим, а от Хонджуна нет никаких вестей, и Сонхва предполагает, что у него больше нет проблем, или его вызвали на охоту. Он уверен, что ему не понадобится пока больше кровь, по крайней мере в течение недели, так что пройдёт не слишком много времени, когда он вернётся. Тем временем жизнь ковена возбновляется. Уён снова медленно вылезает из своей скорлупы, веря, что Хонджун и правда больше не вернётся угрожать ему. Ни он, ни Сан не поднимают вопрос снова пойти в клуб, и это не нравится Сонхва и Ёсану... потому что они хотят, чтобы они могли выходить на улицу, веселиться и получать удовольствие. Однако, пройдёт немало времени, пока кто-то из них будет снова готов к такому. Впрочем, оставаться дома не так уж и плохо. Он обнаруживает, что у Минги есть целый компьютерный зал, который на самом деле заставлен игровыми системами от стены до стены, включая аркадные автоматы старого образца. Ёсан заверяет его, что если он очень вежливо попросит, то Минги поделится. По правде говоря, когда он заговорил об этом, Минги был более чем рад показать ему всё вокруг и даже сыграть с ним несколько раундов. Это хороший способ отвлечься от происходящего… просто играя в бессмысленные игры, на некоторое время ускользая от реальности. Однажды вечером они даже убеждают всех собраться вместе и поиграть… в том числе и Сонхва. Он — по его собственному признанию — ужасен видеоиграх, над которыми Сан безжалостно подтрунивал. Ёсан не ужасен, но и не потрясающ. Минги и Сан были единственными игроками в доме, пока Уён не застает их врасплох и полностью не побеждает обоих. Сана это очень удивляет, если честно… ну и по-настоящему он обижается. Ёсан с радостью отказывается от своего контроллера, присоединившись к Сонхва на диване в другом конце комнаты, чтобы с удовольствием наблюдать, как трое самых младших кричат о достоинствах схватки "втроём" против схватки "один на один" и о том, кто получит первый матч-реванш, если они выберут последнее. Они раньше не видели Уёна таким громким, таким страстным, и было приятно знать, что этот ковен может пробудить в нём это. В конце концов они останавливаются на варианте «всё для всех», но Сан и Минги заключают договор, чтобы сосредоточиться на Уёне, а не друг на друге. Впрочем, это не имеет значения… он всё равно побеждает их обоих, вызвав настоящий фурор, когда одним ударом снёс обоих с экрана. Минги и Сан тут же вскакивают, бросают и свои контроллеры и начинают спорить, чья это вина. Уён с удовольствием наблюдает за происходящим, смеясь так сильно, что падает обратно на диван, гогоча, как гиена. Они наверняка слышат смех Уёна… когда он слегка забавляется. Его обычный смех соответствует его голосу; не высокий, не низкий, просто ровный средний диапазон, который идеально подходит к его лицу. Однако когда он находит что-то сверх смешное, его смех поднимается как минимум на целых две октавы. Ёсан на несколько секунд смотрит на него широко раскрытыми глазами, прежде чем рукой прикрыть рот, скрывая вырвавшийся смешок. Он не имеет в виду ничего плохого… Смех Уёна восхитителен. — Боже мой, ты такой милый! — Сан взвизгивает, схватив новообращённого так сильно, что они оба катятся по земле, а старший обхватывает его всеми конечностями, изображая осьминога. — Заткнись! Пять секунд назад ты собирался поджарить мои внутренности за то, что я уничтожил вас обоих. — протестует Уён, безуспешно пытаясь вырваться. — Какой яркий образ, — небрежно комментирует Сонхва, посмеиваясь. — Я всё ещё хочу, но теперь я хочу сначала насладиться твоей милотой, прежде чем я тебя уничтожу. — Сан отвечает слишком невинным тоном. — Посмотрим правде в глаза, Санни… у него преимущество поколения. Он родился, когда видеоигры уже были изобретены, — рассуждает Минги. — Да, но у нас были десятилетия, чтобы отточить свои навыки! — возражает Сан. — Да, но вы играете только против нас и друг против друга. Небольшой запас навыков. — подает голос Сонхва. — Не думаю, что мне нравится то, на что ты намекаешь. — отвечает Сан убийственным тоном, отпуская Уёна, который сердито скрестил руки в направлении своего старшего. — Я думаю, он намекает на то, что тебе пора привести себя в порядок, ничтожный человечишко. — язвит Уён. Ёсан, Сонхва и Минги начинают смеяться, и, к его чести, Уён, кажется, знает, какой гнев на себя навлекает: он бросает настороженный взгляд на Сана, а затем перепрыгивает через диван, как раз в тот момент, когда другой бросается в погоню, пытаясь схватить его снова. Это была хорошая ночь, и он лёг спать, впервые за долгое время чувствуя себя довольным. Однако сейчас глубокая ночь, и Уёну неспокойно. Он решает отдохнуть от игр и присоединиться к Ёсану в библиотеке. Он тихо сидит в своем углу с романом, в который сильно вжился, в то время как Ёсан сидит со своими многочисленными книгами по истории и работает над собственным отчётом о той части эпохи Чосон, которую он пережил. Однако Уён чувствует голод, дымка от этого начинает вторгаться в его чувства настолько, что отвлекает его от книги. Он вздыхает и откладывает её в сторону, встав и вяло потянувшись. — Закончил? Уён пожимает плечами. — Только что. Проголодался. — Хорошо. Я тогда закончу эту страницу и встречусь с тобой в комнате для кормления, хорошо? — говорит Ёсан. — Звучит отлично. — соглашается Уён, выходя из библиотеки. Он наконец-то начинает привыкать к дому… это заняло у него меньше времени, чем он ожидал, в основном потому что регулярно пользовался лишь несколькими комнатами. Вампир уверен, что, возможно, существует целое крыло дома, о котором он ещё даже не задумывался, но у него есть всё время в мире, чтобы исследовать его, когда ему захочется. На данный момент он в основном использует только библиотеку, общую зону, комнату для кормления, компьютерную комнату Минги, а также комнаты его и Ёсана. Они, как правило, меняют комнаты, где спят каждый день, и Уёну могло быть неловко, если бы он не видел, что Сан, Минги и Сонхва регулярно делают то же самое в комнатах друг друга. Он представляет себе, что вечная жизнь станет одинокой без компаньонов, поэтому для него понятно, что члены ковена так близки друг с другом. Уён всё ещё погружен в свои мысли, когда открывает дверь в комнату для кормления. Мычание удовольствия разносится по большому пространству, и Уён останавливается в дверном проёме, застыв на месте. В противоположном конце комнаты Минги сидит на самом большом кресле с откидной спинкой: его брюки спущены до щиколоток, а рубашка задрана до ключиц. Сан сидит у него на коленях, без единого намёка на одежду, когда он с энтузиазмом скачет на нём, царапая своими острыми ногтями длинный торс, пока не начинает течь кровь. Он наклоняется, чтобы слизнуть её, издав при этом судорожный стон. Уён думает, что, возможно, ему удается пропищать извинения, прежде чем закрыть двери, но он не уверен, обратили ли они на него внимание, и не было ли им вообще наплевать. Он отступает к дальней стене, пока не ударяется о неё спиной, смущённо прикрывая лицо. И, конечно же, именно в этот момент Ёсан широкими шагами проходит по коридору, сразу заметив его. — Уён, что такое…? — Однако он останавливается на полуслове, уловив запах в воздухе. Выражение его лица внезапно меняется на оскорблённое и разгневанное, и он распахивает двери, следом захлопнув их за собой. Уён всё ещё слышит его сквозь богато украшенное дерево: голос старшего вампира повышается до яростного тона. — В комнате для кормления, серьёзно? У нас новообращённый! — Наши комнаты стали слишком скучными. — скулит Сан также громко. — Скучно, конечно. Достаточно скучно, чтобы отказаться от элементарных приличий. — Ёсан обвиняюще сплёвывает. — О, пожалуйста, не делай вид, будто ты не трахал нас, или тебя не трахали на каждой доступной поверхности по всему дому. — Сан усмехается в ответ. — Ты... Его голос внезапно становится приглушённым, и Минги говорит вместо него. — Извини, Ёсан. Я говорит ему, что это плохая идея, но... Ты же знаешь, как это бывает. — Сан получает то, что хочет Сан. — ворчит Ёсан. Уён слышит, как его шаги пересекают комнату, слышит, как холодильник открывается, а затем снова закрывается. — Пожалуйста, рассмотрите другое место для вашего следующего свидания, ага? — С этого момента всё будет правильно. — Минги обещает, но издаёт грязный звук, когда Сан, очевидно, делает что-то дерзкое. — Боже, детка, может, хватит хвастаться, пока Ёсан щёлкает клювом? — Не заставляй меня затыкать тебе рот. — Язвит Сан. — К черту вас обоих. — рычит Ёсан, возвращаясь через дверь и захлопывая её за собой. В руке у него два пакета с кровью, на которые Уён долго смотрит. — Эм. — Пойдем, поешь в другом месте со мной, мне очень жаль, Уён. — Ёсан качает головой, беря младшего за талию и ведя обратно в свою комнату. Уён не решается спорить, следуя за ним, пока они не оказываются в другой части дома, Ёсан закрывает за ними дверь и берёт два стакана. Он наливает кровь им обоим, жестом приглашая Уёна сесть. Тот решает сделать это у изножья кровати, и Ёсан вручает ему его стакан, прежде чем поставить свой стакан у изголовья. Они пьют в полнейшей тишине долгое, томительное время, прежде чем Уён ставит свой пустой стакан на сундук у изножья кровати Ёсана и смотрит на него. — Итак… Сан и Минги… — Ох. Ладно. Это, эх... немного сложнее, чем... — отвечает Ёсан, прочищая горло и отводя взгляд. Он ставит свой пустой стакан на тумбочку. — Все мы, в тот или иной момент были... ну, Сонхва всё меньше и реже в последнее время, но мы все... — Оу. — шепчет Уён, не понимая. А потом, кажется, его осеняет, и его голос становится выше минимум на октаву. — О-о-о. Ты имеешь в виду... все вы... оу. — Это обычное дело в вампирских ковенах. Я не знаю, возможно это... улучшит или испортит твоё мнение о нас. — отвечает Ёсан несколько застенчиво. Уён качает головой, слегка маниакально жестикулируя. — Нет, всё не так, мне не... противно, я просто удивился. Я не ожидал... — Я хотел объяснить, но... не знает, как именно начать разговор. — отвечает Ёсан с безрадостным смешком. — Я подумал, что со временем ты всё равно поймёшь. Как видишь, Сан не такой утончённый. — Ага. — фыркает Уён. Через мгновение он смотрит на свои руки и его тон меняется. — Я думаю, просто... ты никогда... не пытался со мной, даже спустя всё то время, что мы провели вместе. Так что я не... понимал, наверное. — Оу. Ну, так как ты новичок в такой жизни, и... ты первый, кого я обратил сам. Я бы ни за что не хотел, чтобы ты считал себя обязанным, потому что я тебя породил. — говорит ему Ёсан тихим голосом. — Это... отталкивает тебя? — спрашивает Уён, наконец-то подняв глаза. — Тот факт, что ты... создал меня? Это делает всё странным для тебя? Ёсан издаёт вздох, который похож на сдавленный смешок или оскорблённый звук. — Это… нет, боги, нет, Уён. Уён хмурит брови, но в его глазах зажглась искра надежды. Все эти целомудренные поцелуи, которые дарил ему Ёсан, он считал успокаивающими. Даже отцовскими. Он не может отделаться от ощущения, что они, скорее всего, были лишь платоническими, даже если ему хотелось, чтобы это было не так. Ёсан берёт чужие руки в свои. — Во всяком случае я чувствую... невероятное влечение к тебе. Это практически инстинктивно, это сводит с ума, и... Он не может закончить предложение, так как на его коленях внезапно оказывается Уён: младший вампир целует его так, словно это первое и последнее, чем он когда-либо наслаждался. Ёсан рычит, столь же довольно, сколь и облегчённо. Это было не столько похоже на ощущение, что всё напряжение покидает его, сколько на зверя, выпущенного из клетки, настороженного, но жаждущего и так благодарного за свою свободу. — Меня это тоже немного беспокоило. — признается Уён в мимолётной паузе между их поцелуями. — Это было так по-детски, но я не могу отрицать, как сильно я хочу тебя... — Уён. — шипит Ёсан, снимая с него пижамную рубашку, не особо заботясь о том, чтобы оставить её в целости, а лишь срывая с него ткань и выбрасывая её. Уён гораздо вежливее стягивает рубашку Ёсана через голову, прежде чем они снова сталкиваются, как волна с берегом. Им удаётся избавить друг друга от остальной одежды, не испортив её полностью, в основном потому, что Уён уделяет этому внимание, в то время как Ёсан занят, пытаясь поцеловать каждый вновь открывшийся сантиметр тела. Как только они оба оказываются обнажёнными, Уён ложится на спину и тянет Ёсана на себя, прижимаясь ртом ко рту другого так сильно, что их зубы клацают друг о друга. Однако ни один из них не выглядит ошеломлённым, просто продолжая стремиться к большему, желая быть ближе, целоваться сильнее, что угодно. Ёсан ртом прижимается к шее Уёна, втягивает клыки, так что его тупые зубы могут безвредно царапать кожу. Он покусывает и посасывает конкретное место под ухом Уёна, пока тот не начинает стонать, а кожа краснеть, но через несколько секунд засос исчезает, как будто его никогда и не было. Одним из недостатков вампиризма было то, как быстро эти следы исчезают. — Ё-Ёсан... — выдыхает Уён немного напряжённым голосом. — Ты сказал, что моя кровь... должна быть приятной для вампиров, верно? Ты можешь... ты можешь укусить меня, если хочешь. — О, Уён, я пока не собираюсь терять рассудок. — говорит ему Ёсан, проводя языком по кадыку другого и вдоль челюсти. — Сначала я хотел бы заполучить тебя таким образом, сохранив душевное равновесие. Это, пожалуй, самый красноречивый способ, которым Уёну когда-либо говорили, что они не хотят быть — и не должны быть — пьяными или под кайфом только для того, чтобы трахнуть его. Дело было не в том, что Уён был нежеланным… просто в мире, где отношения с другими мужчинами по-прежнему воспринимаются многими как неправильные или отвратительные, он видел изрядную долю ненависти к себе со стороны своих партнёров. После открытия мира вампиров происходит целый социальный переворот, но всё равно общество продолжает плевать на то, с кем люди занимаются сексом. Это не имеет никакого смысла. Но что имеет смысл, так это то, как сладко, без колебаний и угрызений совести, двигаются губы Ёсана к его губам. Возможно, именно абсолютное бесстыдство и полная уверенность, с которой Ёсан прикасается к нему, заставляют его понять, что так и должно быть. Он заслуживает это. — Ёсан… — воркует Уён, держась одной рукой за его челюсть, чтобы оттащить его ровно настолько, чтобы он мог говорить. — Хочу тебя… ну же... — У тебя есть я. — Ёсан говорит это как обещание, проводя руками по бокам Уёна, пока большие пальцы не касаются его сосков. Мужчина под ним дёргается, тихонько заскулив. — Я весь твой. — Тогда отдай мне всего себя — шепчет Уён, и это почти подстрекательство, когда он хватает его за талию и притягивает к себе, пока их бедра не оказываются на одном уровне, и обнаженная кожа скользит по обнаженной коже. Ёсан одобрительно хмыкает, прежде чем он с отработанной эффективностью тянется к своей тумбочке и почти мгновенно достаёт оттуда бутылочку со смазкой. Его глаза темнеют от того, как Уён устраивается на кровати, раздвинув ноги в приглашающем жесте. Он смазывает пальцы смазкой и проводит ими по ложбинке между ягодицами, дразняще поглаживая. Он проводит кончиками пальцев свободной руки по изгибу бёдер Уёна, по внутренней стороне его бедра, по самой чувствительной коже, до которой он может дотянуться… и всё для того, чтобы посмотреть, как это заставляет его вздрогнуть и задрожать. — Ты не можешь причинить мне боль. — напоминает ему Уён, смерив его пристальным взглядом из-под прищуренных век. — Мы вампиры. Не обращайся со мной так, будто я сделан из стекла. — Я буду относиться к тебе так, как ты того заслуживаешь. — возражает Ёсан, без лишних предисловий вдавливая внутрь него два скользких пальца и заслуживая сладкий вздох своими усилиями. Хотя у них действительно есть немного бо́льшая свобода действий, что их тела могут выдержать больше, чем человеческие, не испытывая боли, всё же остаются физические барьеры, которые нужно учитывать. Трение не доставит удовольствия ни одному из них без смазки. — Н-н-н, Ёсан, пожалуйста… — скулит Уён, извиваясь и прижимаясь бедрами к чужой руке. — Успокойся, любимый... расслабься. У нас есть всё время в мире. — протягивает Ёсан, растягивая слова. Свободной рукой он придерживает бёдра младшего и наклоняется, чтобы прошептать ему на ухо. — У нас есть вечность. Уён издаёт при этом прерывистый, сдавленный звук, потому что нет лучшего утешения, чем мысль о том, что кто-то может хотеть его так долго, как целая вечность. Ёсан, к счастью, не тратит слишком много времени на его подготовку… В любом случае, (Уён слишком нетерпелив для этого, зная, что ему это не нужно так же, как когда он был человеком.) Через некоторое время он упирается пятками в заднюю часть бёдер Ёсана, пытаясь притянуть его ближе. Тот издаёт забавный смешок и отдёрнул пальцы, снова схватив смазку, чтобы смазать свой член. — Да. — Уён удовлетворенно шипит, когда старший наконец прижимает головку своего члена к нему, хотя он не может удержаться, чтобы не подразнить его, мучительно и слишком нежно толкая его в течение нескольких долгих секунд, прежде чем он в конце концов входит. Он перекидывает ногу Уёна через своё плечо для лучшего проникновения, и как только он это делает, скольжение становится великолепным. Ёсан стонет, когда, наконец, сходит на всю длину, поворачивая голову, чтобы поцеловать внутреннюю сторону бедра Уёна, изгиб его колена, всё время удерживая ногу на плече одной рукой. Он застывает так на долгое мгновение, не двигаясь, как будто давая собеседнику привыкнуть. — Двигайся, чёрт возьми. — рычит Уён, и кто такой Ёсан, чтобы отказать ему? Сначала он начинает медленно, к его чести… просто ровный, раскачивающийся ритм, который заставляет Уёна мычать и стонать низко и глубоко, наблюдая за ним с восторженным вниманием, как будто его очаровывается то, что он увидел в глазах Ёсана. Однако это продолжается недолго, и вскоре он начинает использовать свою хватку, чтобы ускорить темп, толкаясь бёдрами сильнее и быстрее, когда звуки, издаваемые Уёном, нарастают, нарастают и нарастают. — Идеальный. Ты идеальный. — воркует Ёсан, движения его бёдер замедляются, но только затем, чтобы трахать его так глубоко, как только может. Уён издаёт пронзительный, немного сдавленный вопль с каждым толчком, и это сводит его с ума. — А-ах-Ёсан... — Возможно, Уён хочет сказать больше, но его слова поглощаются другими чувствами. Всё ошеломляет… он слышит больше, видит больше, чувствует больше, чем когда-либо прежде, будучи человеком, и его мозг с трудом справляется со всеми новыми ощущениями. Ёсан издаёт рычание, которое грохочет в его груди, отпустив ноги Уёна и схватив его за бёдра. Он откидывается на спинку кровати и тянет Уёна за собой, пока тот не оказывается сверху, оседлав его, и убеждается, что он надежно устраивается на его коленях. Уён немного изгибается в позвоночнике вперед, когда он переносит свой вес на ладони, лежащие на груди Ёсана. Ему не нужно переводить дыхание, но он всё равно чувствует, что у него перехватывает дыхание, как будто вся его грудь, всё его тело пылает в самом лучшем смысле этого слова. Он двигает бёдрами, побуждаемый руками Ёсана, отстраняясь, прежде чем опуститься обратно, и, определённо, дикий звук, вырвавшийся из его старшего, зажигает совершенно новый огонь под его кожей. — Боже, посмотри на себя… — стонет Ёсан. Его пристальный взгляд не отрывается от Уёна, задержавшись на его глазах на долгие, интимные мгновения, прежде чем скользнуть вниз по его груди, по выступу ключиц, изгибу шеи и позвоночника. Он позволяет своим рукам блуждать вверх по груди Уёна, в то время как его собственные бёдра выполняют всю работу, встречаясь с ним при каждом подъёме и спуске, извлекая из него восхитительные звуки. Уён лишь начинает хныкать, сильно прикусив губу, когда ловит себя на том, что стонет неприлично и слишком громко. Ёсан едва заметно качает головой, но его рука скользит вверх, пока его большой палец не касается подбородка, оттягивая губу от зубов. — Я хочу слышать тебя. — шепчет Ёсан мягко, но властно, и Уён издаёт стон, который может услышать в коридоре даже человек с человеческими ушами. Ёсан удовлетворённо рычит, в последний раз сильно дёрнув бедрами, прежде чем замереть… но только на мгновение. Он снова хватает Уёна и переворачивается так, чтобы снова оказаться сверху: на этот раз Уён оказывается лицом к противоположному концу кровати. Он даже не даёт ему времени приспособиться, просто прижимает его бедра к своей груди и трахает его так, как будто их темп никогда не замедлялся. — О, блять! — стонет Уён, его руки тянутся к изголовью, но он слишком поздно понимает, что его там нет. Его руки блуждают, пальцы впиваются в простыни, двигаются вниз, чтобы схватить собственные ноги, руки Ёсана, его плечи, всё, до чего он может дотянуться. Когда Ёсан обхватывает рукой его член, он сильно дёргается. — Сука, я сейчас кончу, Ёсан, блять! — Хочу видеть тебя. — Ёсан рычит низким и властным тоном, но дрожавшим, едва сохраняя видимость самообладания. Его глаза чёрны, как смоль, темны от желания, когда он ускоряет темп, вывернув ладонь, чтобы заставить Уёна извиваться. — О-о… о боже, блять… — Уён кричит, и остаток предложения, которое он пытается сформулировать, застряёт у него в горле, когда он начинает трястись и кончает себе на грудь. Протяжный стон, который ему удаётся вырвать из своих губ, становится прерывистым и отрывистым с каждым толчком, пока Ёсан продолжает трахать его, наблюдая за ним с восторженным восхищением. Однако вскоре Ёсан издаёт дикий звук и выходит, дёрнувшись всего дважды, прежде чем уткнуться в живот Уёна, дополнив беспорядок, уже окрасивший его кожу. Уён не задыхается — в этом нет необходимости — но он дрожит с головы до ног, наблюдая, как Ёсан каким-то образом умудряется оставаться таким собранным, даже когда он рассыпается на части. Наконец, Ёсан откидывается на пятки, высвобождаясь, чтобы провести руками по бедрам Уёна, его груди. Он наклоняется и прикасается губами к внутренней стороне бедра, мягко покусывая кожу и издавая довольное урчание. — М-м, ты такой прекрасный... — Боже, это было… — Уён не знает, что это было. У него не хватало слов. — Мм… думаю, я мог бы держать тебя в таком состоянии несколько дней… — бормочет Ёсан, позволив своему языку скользнуть по основанию его члена. Он издаёт удивлённое шипение, а Уён пристально смотрит на него сверху вниз с затуманенным выражением лица. — Что случилось с вечностью? — спрашивает он с шутливой ноткой, отчего Ёсан невольно усмехается. — Можно было бы и воспользоваться, вот и всё. — Ты пытаешься меня убить. — обвиняет Уён, но не пытается его заставить остановиться. — Мм, хорошо, что ты бессмертен. — говорит Ёсан, глядя на него поверх длинной линии груди Уёна, прежде чем схватить его за бёдра и перевернуть, прижав к кровати так, чтобы его живот оказался на кровати. — Пытаешься испортить простыни? — Уён хмыкает, что вряд ли можно назвать настоящим протестом. — Честно говоря, мне плевать на простыни. — возражает Ёсан, схватившись обеими руками за изгиб его задницы. Боже, он не думал, что когда-либо увидит кого-то более великолепного за всю свою жизнь. — Я просто подумал, что ты — о блять! — Уён рычит, когда Ёсан прижимается языком к его сфинктеру, проталкиваясь внутрь без всякого сопротивления. Ёсан трахает его языком, как будто это так же просто, как и всё остальное, как будто он может контролировать его удовольствие с помощью этого так же хорошо, как своими пальцами или членом. Он входит так глубоко, как только может, позволив зубам упираться в изгиб его задницы, а языку пробежаться по пучку нервов внутри него, как будто в этом нет ничего сложного. — Господи Иисусе, твой грёбаный язык, Ёсан! — бормочет Уён, сильно прижавшись щекой к простыням, руками приподнимая одеяло, чтобы было за что ухватиться, боясь, что в иначе он может рассыпаться на части. Ёсан не испытывает никакой гордости по этому поводу… он был слишком сосредоточен на том, как Уён извивается под ним, отталкиваясь от него и впиваясь пальцами в ткань одеяла с такой силой, что кажется, оно может порваться. Если бы он смог наслаждаться этим целую вечность, думает он, то вечность, возможно, стоила бы того, чтобы жить. — О… о, блять, Ёсан, если ты не прекратишь, я снова кончу… — предупреждает Уён, приподнявшись на локтях настолько, чтобы оглянуться на него. Его позвоночник выглядит непристойно, когда он вот так изгибается, и Ёсан чуть не останавливается, чтобы спросить, что в этом плохого, но он продолжает. — Хочу, чтобы ты снова трахнул меня… нгх… пожалуйста». Ёсан отстраняется. Это достаточно приятно. Он вытирает рот тыльной стороной ладони и снова берёт смазку, чтобы смазать свой член, прежде чем снова войти внутрь без усилий. Тело Уёна принимает его так, словно он создан для этого. Уён издаёт удовлетворённый стон, падая на собственные руки и качает бедрами, чтобы побудить его двигаться. Ёсан так и делает, впиваясь пальцами в талию Уёна и сильно, порочно притягивает его к себе: темп нарастает до лихорадочного ритма без предисловий. Если раньше Уён и был измотанным или уставшим, то сейчас нет никаких признаков этого… он жадно отталкивается бёдрами при каждом толчке, хор сладких всхлипов и вздохов становится идеальным аккомпанементом к тихим стонам удовольствия Ёсана. Хотя внешне Ёсан выглядит спокойным, он абсолютно сломлен: его бёдра трясутся, когда он пытается сохранить темп, отпустив одну руку, чтобы обхватить ею член Уёна, доводя его до очередного оргазма. — Б-боже, да, вот так… — воркует Уён; его собственные движения замирают, когда на него обрушивается новая волна удовольствия, увлекая его в глубину, пока он не может двигаться, не может думать, не может существовать ни для чего, кроме Ёсана внутри него, его рук на нём, того, как он заставляет его чувствовать, что каждая клеточка его тела горит. Возможно, ему удаётся выкрикнуть полслога имени Ёсана, когда он снова кончает, на этот раз сильнее, на простыни под собой. Он дрожит, сотрясается и тает: его щека, грудь и ключицы словно сливаются с матрасом, когда он кончает, и только хватка Ёсана поддерживает его колени. Ёсан матерится, выходя и кончая прямо на спину Уёна и изгиб его задницы. Он издаёт долгий, судорожный вздох, когда они оба падают на кровать. Пальцем свободной руки он проводит по всему этому месиву, вырисовывая маленькие узоры, словно пытаясь втереть их в свою кожу. — Мм… блять. — Уён удовлетворённо выдыхает, не имея практически никакой мотивации двигаться. Ёсан просто удовлетворенно мурлычет, наклоняясь, чтобы поцеловать его плечо, в то же время поглаживая бедро. — Боже, я чувствую себя чертовски отвратительно. — ворчит Уён, потягиваясь вяло и по-кошачьи, глядя через плечо на беспорядок у себя на спине. Он дуется, прежде чем просто плюхнуться на простыни, слишком измотанный, чтобы заботиться о том, как он перевернётся и ещё больше испортит простыни. Их всегда можно поменять. — У тебя к этому пунктик или что-то в этом роде? Это один из твоих кинков? Ёсан пожимает плечами, при этом медленно, дьявольски ухмыляется, а в глазах появляется озорной блеск. — Ну, ты же знаешь, как говорят, что вампиры не могут войти внутрь без приглашения. Уён смотрит на него целых две секунды, прежде чем его глаза щурятся, и он заходится приступом гиеноподобного смеха, свернувшись калачиком и катаясь по кровати, как будто это самая смешная вещь, которую он когда-либо слышал. Боги, как же Ёсан любит этот смех. Наклонившись, чтобы поцеловать его, когда тот наконец останавливается, он ловит себя на том, что нежно посмеивается себе под нос, желая прижать к его губам каждую каплю своей любви к нему.
