Забудь

      Что-то яркое и белое больно резало закрытые веки. Жорин застонал, отвернул лицо в сторону и попытался перевернуться на бок. Тщетно — его руки и ноги не шевелились. — Да не кряхти ты, — послышался рядом знакомый насмешливый голос. — Пока нет причин кряхтеть.       Жорин осторожно распахнул веки, попытался оглядеться. Яркий белый свет резал глазное яблоко и вызывал непрошеную слезу, но кое-как у Дмитрия всё же получилось сориентироваться.       Он лежал на операционном столе, по всей видимости, там же, где раньше находился труп Семёна; его руки и ноги были плотно прикреплены ремнями к гладкой поверхности стола, и только головой Жорин мог кое-как двигать. Это, к слову, было очень даже кстати, потому как прямо у лица Дмитрия находилась лампа, что излучала ядовито-белый свет.       По помещению разливался химический запах лекарств, сладкий аромат моющих средств, а также оставался неуловимый душок разложения. Было холодно… Может быть, потому, что рубашка на парне отсутствовала.       Рядом, вне поля зрения Дмитрия, совершала какие-то манипуляции Виола. Он слышал звук открывающихся коробочек и перемещаемых предметов. Время от времени скрежетал металл.       Жорин пошевелил онемевшими пальцами, сжал и разжал ладонь. Его ноги и руки посинели от ремней, что глубоко врезались в кожу. Дмитрий напрягся, потянулся, пытаясь ослабить их плотность. — Даже не пробуй вырваться, — послышался голос Виолы. — Не получится. Только кожу сотрёшь. А мне этого не надо. — Что, чёрт возьми, происходит? — рыкнул Жорин. Безумно яркий свет лампочки перед глазами вызывал тошноту. — Ничего особенного, — Виола показалась в поле зрения Дмитрия, положила упаковку ампул с мутновато-белой жидкостью и удалилась. — Я всего лишь делаю свою работу. — Работу? — фыркнул Дмитрий. — У мясника на скотобойне работа благороднее, чем у тебя. — Ты так думаешь? — Виола, похоже, улыбалась. — Не уверена, что с твоим мнением согласилась бы, скажем, корова перед забоем. Как считаешь? — Можешь у неё поинтересоваться, — Дмитрий презрительно сузил глаза. — Вы всё равно на одном языке разговариваете.       Виола рассмеялась. — Очень смелое заявление как для человека, который скоро может умереть, — заметила она.       Жорин промолчал. — Знаешь, — Виола снова подошла к столу и положила пачку шприцов. — Я всегда любила поговорить с биоматериалом, который ещё хоть что-то соображает. — Действительно? —саркастически переспросил Дмитрий. Женщина отвернулась, и он всё-таки подёргал руками, пытаясь ослабить ремни. Чёрт, ему бы хоть чуть-чуть, хоть немного их растянуть… — Ага, — Виола снова заскрежетала металлом. — Но редко у нас выходит по-настоящему конструктивный диалог. Понимаешь ли, люди слишком подвержены чувствам, вроде страха… И в этом их слабость.       Жорин вновь промолчал. Не то, чтобы он был согласен с Виолой… Просто обстановка совсем не располагала к дискуссии. — Вот взять хотя бы тебя, — неожиданно заявила ненастоящая медсестра. — Вена на лбу сдута, скулы напряжены, сердцебиение нарушено. Ты нервничаешь. А всё почему? — Потому что ты привязала меня к этому чёртовому столу и хочешь убить? — предположил Жорин. — Не совсем так, — уверенно ответила Виола. — Откуда тебе знать, что я хочу тебя убить? Откуда ты знаешь, что я делаю что-то плохое? — Нет, ты святая, — разозлился Дмитрий. — А труп на столе, что я видел здесь — просто забавная кукла. Записи в тетради — просто роман. А органы в баночках — новомодные соленья. — Интересная мысль, — Виола приблизилась к Дмитрию с тонометром, и стала наматывать ему на руку манжетку. — Но нет. Заткнись на секунду, мне нужно померить тебе давление.       Ослабить бы ремни, думал Жорин, я бы тебе эту штуку на горло намотал.       На некоторое время в помещении повисла такая тишина, что даже собственное дыхание казалось Жорину оглушающим. Потом Виола расстегнула манжетку и забрала тонометр. — У тебя давление, — заметила она. — Волнуешься? — Представь себе, — язвительно буркнул Дмитрий. Виола улыбнулась. — Скоро ты не будешь волноваться, — ответила она. — Можешь не беспокоиться. — Как раз об этом я и беспокоюсь, — Жорин закатил глаза. Он снова подёргал руками, с радостью отметив, что кисть теперь двигается свободнее. — А почему ты беспокоишься? — вернулась к старой теме Виола. — Почему боишься? Что движет твоими эмоциями? — Даже не знаю, — снова съязвил Дмитрий. — А ты как думаешь? — Память, — спокойно ответила Виола, пропустив сарказм мимо ушей. — Ты помнишь, что прочитал в тетради, потому и боишься; ты знаешь, что раньше здесь лежал труп, и это вызывает у тебя отвращение; ты помнишь, что уколы — это больно, потому ты боишься шприцов. Страх и боль, похоть и жадность — всё, что движет человеком. Но в их основе всегда лежит память. — Какая глубокая мысль, — Жорин попытался повернуть кисть, но ремни ему этого сделать не позволили, хоть и уже немного растянулись. — Только вот ребёнок с самых малых лет знает, что руку в костёр лучше не совать, потому как получится бифштекс. И причина тому не память. — Это как раз таки память, — не согласилась Виола. — В самом чистом её проявлении. Это память, однако, слегка другого, генетического рода. Миллионы лет тому назад, тысячам людей пришлось сжечь свои руки, чтобы их потомкам с рождения было ясно: огонь — боль. Не трогать.       Медсестра подошла к операционному столу, держа в руках небольшие щипчики, что напоминали миниатюрные плоскогубцы. Жорин и отреагировать не успел, как эти щипчики ухватили его за веко и оттянули кожу кверху, обнажая глазное яблоко. Было больно. — Какого… — выдохнул Дмитрий, пытаясь отшатнутся. Попытки его были тщетны, затылок упирался в гладкую поверхность стола. — Не дёргайся, — предупредила Виола. Она опустила правое веко на место, подцепила левое. — Мне нужно посмотреть твои глазные яблоки. Знал ли ты, что глаза — единственная часть мозга, что выступает наружу? — Глаза не так смотрят, — разозлился Дмитрий. Виола закончила свои проверки и отошла, но из его глаз все равно продолжали течь инстинктивные слёзы. — Черт бы тебя побрал! — У меня нет необходимого оборудования для внутренней проверки глаза, — спокойно ответила Виола. — Да и надобности нет.       Жорин услышал, как по бумаге зашуршала ручка. Пока Виола была занята своими делами, он ещё немного ослабил ремни. — Знаешь, что интересно? — спросила женщина, отложив ручку в сторону. — Квантовая теория струн? — предположил Дмитрий. — Очень интересно, наверное. — Нет, — Виола усмехнулась. — То, что все, попадая сюда, ведут себя примерно одинаково. Ты в этом плане — большое исключение. — Очень польщён, — Жорин изобразил на лице что-то по типу вежливой улыбки. Его глаза всё ещё болели и не открывались, а потому гримаса получилась знатная. — Развяжи меня, и я тебе даже поклонюсь в знак признательности. Прямо в пояс. — Нет уж, спасибо, — Виола громко закрыла шкафчик. — Однажды я уже допустила тебя к своему… поясу. Больше такого не повторится. — А что так? — Жорину ужасно хотелось потереть глаза, но руки его были заняты. — Не понравилось, что ли? — Бывало и получше, — высокомерно заявила Виола. — Ох как, — съязвил Дмитрий. — Я и не сомневался, с таким количеством попыток-то…       Больше Жорин ничего не сказал. Несмотря на всю абсурдность ситуации ему, внезапно, стало обидно: раньше ведь, между прочим, никто не жаловался! Правда он и не спрашивал…       Виола снова приблизилась к Дмитрию, и снова в её руках был предмет, что походил на пыточное орудие. Жорин вжался в поверхность стола. — Что трясёшься? — губы Виолы искривила презрительная улыбка. Это всего лишь пульсоксиметр. Кислород тебе хочу вымерять.       Жорин прищурился. И точно — пульсоксиметр. Чёрт возьми… Эта женщина пугает его сама по себе. Дело не в аппаратах, что она держит в руках. — Не шевелись, — предупредила Виола, надевая прибор Дмитрию на палец.       Жорин не шевелился. В сущности, у него и возможности не было шевелиться. — У тебя пониженный кислород, — заметила Виола, снимая прибор с руки парня. — Плохо. — Ослабь ремни, — огрызнулся Жорин. —И кислород повысится. — Мечтай, — фыркнула Виола. Она сунула пульсоксиметр в карман халата и удалилась. — За пятнадцать лет моей работы ни один биоматериал не сбежал только потому, что я никогда не ослабляла ремни. — А сколько этого, как ты говоришь, биоматериала, умерло, потому что ты никогда не ослабляла ремни? — Выживаемость объектов при насыщении их организма «RETROMEMORIA», составляет 29%, — гордо заявила Виола. — Что? — Жорин подавился и закашлялся, хотя давиться особо не было чем. Даже слюной. Он подавился своим возмущением. — То есть, трое из пяти, что лежат на этом столе, — умирают? — Ага, — беззаботно ответила Виола. — На самом деле, при испытаниях это количество было девять из десяти. Сейчас, примерно, двое из четырёх. То есть, статистика заметно улучшилась.       Жорин выругался бы, но не мог подобрать подходящего мата; он бы прикончил Виолу, но его руки были надёжно обезврежены; потому он просто лежал, щурясь от ярко-белого света и не верил своим ушам.       Когда происходит авиакатастрофа, об этом знает весь мир; когда человек погибает в ДТП, его оплакивают родные и о нём скорбят; а когда некто попадает в руки Виолетты Церновны — он просто исчезает. Испаряется… Его больше нет. — Ради чего всё это? — сухо спросил Жорин. — Этот подвал? Этот лагерь… Для чего?       Виола внезапно появилась возле Жорина, ласково улыбаясь. Белый свет отражался от стёкол её очков, скрывая под белым покрывалом безумие, что плескалось в разноцветных глазах. В руках женщины была книга. — Узнаёшь? — спросила она. Жорин прищурился. — Тысяча девятьсот восемьдесят четыре? — прочитал название парень. Верно, он узнавал. — Ага, — Виола раскрыла книгу и поправила очки. Если бы не медицинский халат, она вполне могла сойти за добрую тётеньку библиотекаря. — Не знаю, помнишь ли ты наш разговор, когда ты увидел у меня этот роман… Тогда я сказала, что сюжет книги крайне напоминает нашу жизнь. Может быть, оно и так. Только меня это мало волнует. На самом деле то, что привлекло моё внимание, заключается совсем в другом…       Виола сделала паузу, чтобы перелистнуть несколько страничек. Пока её взгляд был прикован к пожелтевшей бумаге, Жорин повертел кистями, что уже легко скользили в ремнях. Оставалось совсем чуть-чуть, чтобы освободиться. — Жорин? — прервала тишину Виола. — Ты помнишь, что сказал О’Брайен главному герою?       Вопрос из разряда: ты помнишь, что за курточка была на тебе, когда ты пошёл в первый класс? Ты помнишь, какое было число, когда ты упал и разбил лоб до такой степени, что остался шрам? Естественно, Дмитрий не помнил. Он и не мог помнить. — Он много чего говорил, — осторожно заметил Жорин. — Всего и не упомнишь.       Виола улыбнулась. Жорин не видел её лица за книгой, однако почувствовал это. — Сколько пальцев я показываю? — спросила Виола. Она переложила книгу в одну ладонь, а вторую руку выставила перед собой. — Четыре, — поморщился Жорин.       Виола опустила книгу вниз, и теперь Дмитрий мог наблюдать её хищную улыбку. — А что, если я скажу, что показываю пять пальцев? — спросила она. — Я отвечу, что ты не умеешь считать до пяти, — спокойно хмыкнул Жорин. — Допустим, — Виола сжала пальцы в кулак. — Но я могу ответить, что ты не умеешь считать до четырёх. Тогда получится, что твоё слово выступает против моего. Как думаешь, кто из нас прав? — Тот, кто не похищает и не убивает людей? — предположил Дмитрий. — Возможно, — улыбнулась ложная медсестра. — Тогда у нас с тобой — некий паритет. — Что?! — Не понял Жорин.       Он попытался приподняться, но ремни отбросили его обратно. Женщина покачала головой. — Естественно, ты будешь считать, что твои слова верны, — продолжила прежнюю тему Виола. Её тон был спокойным и размеренным. — Ты, как главный персонаж книги, будешь считать, что пальцев четыре. Потому что в твоей памяти число четыре выглядит именно так.       Виола снова выставила вперёд четыре пальца. — В конце концов, главного героя сломали, — женщина поправила очки и подняла книгу. — С помощью боли и страха его сломали. Его представления о мире переписали, его идентичность уничтожили. Но…       Виола сделала паузу. — Но в нём убили и саму человечность, — закончила она. — У него по-прежнему две ноги, две руки и одна голова, однако он больше не человек. Он — организм, шестерёнка в большом механизме. И это нам не подходит. — Кому это — нам? — осторожно встрял Жорин. — Нам — это тем, кто пытается сделать мир чуточку лучше, — Туманно ответила Виола. — Нам важно, чтобы человек оставался человеком. — Чтобы он оставался достойным представителем своего вида: ещё более достойным, нежели был до этого. Понимаешь, о чём я? — Нет, — признался Дмитрий. Он не понимал. Не понимал, почему Виолу до сих пор не заперли в психбольнице.       Женщина покачала головой. Она пролистала несколько страниц книги и замерла, внимательно вчитываясь в текст. Потом Виола откашлялась и громко и чётко, словно заправский оратор, прочла:       «Мы контролируем материю, потому что контролируем разум. Реальная действительность существует внутри нас. Нет ничего такого, чего мы не можем. Невидимость, невесомость — всё, что угодно. Стоит мне захотеть, и я могу взлететь в воздух, как мыльный пузырь».       Она сделала паузу, ища другой отрывок. Бумага тихо шелестела, Жорину хотелось спать. А ещё вырваться из ремней. Безумно хотелось вырваться из ремней.       «Мы управляем жизнью. Управляем во всех её проявлениях. Думаешь, есть нечто, что называют природой человека, и что наши действия восстановят её против нас. Но мы творим природу человека. Люди бесконечно податливы».       Виола снова усмехнулась. — Нам близко это, — Сказала она. — Нам близка философия О’Брайена. Но мы не ломаем человека. Мы переписываем его представления в лучшую сторону. — О’Брайен — всего лишь персонаж, — поморщился Жорин. — А «Тысяча девятьсот восемьдесят четыре» — всего лишь книга. — Верно, — согласилась Виола. Она отшвырнула книгу, и та, пролетев возле головы Дмитрия, шлёпнулась на металлическую тумбочку. — Это всего лишь книга. Но, знаешь что, Жорин? Где гарантии, что ты — не персонаж? Что твоя жизнь — не книга? — Чёрт возьми, — выругался парень. — Ты связала меня, чтобы поговорить о философии? Отпусти ремни, и мы поговорим. Честное слово. О чём угодно. — Нет, — Виола медленно обошла стол и направилась к настенным шкафчикам. — Я связала тебя, чтобы, если ты даже и не являешься персонажем книги, сделать тебя таковым. Алиса, Лена, Славя — и все остальные пионеры… Ты же уже понял, что все они прошли через эту комнату? — Догадался, — нехотя буркнул Дмитрий. Он сильно напряг мышцы и дёрнул руками. Ремни, совсем неподатливо, но немного отошли. Совсем чуть-чуть — и он вырвется! — На самом деле, все они — совсем другие люди, — говорила тем временем Виола. — У них другая внешность, другой характер, другой склад ума… Но тех людей больше нет. Теперь они — персонажи, что вышли из-под моего пера. Ну или шприца, — она хохотнула.       «Мне кажется, я здесь уже двенадцать лет»… — Что это значит? — спросил Жорин. — Как это вообще возможно? — «Retromemoria», — хмыкнула Виола. — Это лекарство, которое угнетает определённые участки мозга, что отвечают за память. Оно может убить всё: память о цвете неба, о красоте заката, о вкусе любимого блюда. Ты можешь даже забыть, как дышать и умереть от удушья, и в этом заключается его опасность. Ты можешь забыть, что такое боль или страх. — Поэтому у меня были провалы в памяти? — уточнил Дмитрий. — Естественно. Поскольку ты жил со мной в одном домике, я могла укалывать препарат тебе каждую ночь, — Виола снова рассмеялась. — Ты просыпался, но сейчас, конечно же, этого не помнишь. Кроме того, мы добавляем немного «Retromemoria» в еду, чтобы он не выходил из организма тех, кто уже прошёл полноценное насыщение. Как думаешь, Жорин, сколько ты уже в этом лагере? — Пять дней? — предположил Дмитрий, хоть уже и понимал, что отвечает неверно. — На самом деле, намного больше, — ответила Виола. — И твой организм уже достаточно насыщен Retromemoria. Первый раз ты прошёл серьёзный курс ещё перед самым попаданием в лагерь. Второй — после того, как мы переспали. Кроме того, я давала тебе ежедневные уколы, а в твою еду добавлялась большая порция препарата. Всё это имеет накопительный эффект. — Только это не подействовало, — заметил Жорин. — Я отлично всё помню. — Да неужели? — подняла бровь Виола. — Какой, по-твоему, сейчас год? Сколько ты уже пробыл в лагере, а, Жорин? То, что ты не помнишь, не значит, что этого не было. То, что ты помнишь, не значит, что это происходило с тобой. Твоё сознание уже повреждено, Жорин.       Парень не ответил. Ему внезапно стало ясно, что всё это время он находился под пристальным взглядом Виолы: женщина знала о каждом его шаге, читала его действия наперёд. Он жил лишь так, как она сама ему позволяла… Он уже — её марионетка. — Изначально тебе планировалось отдать другую роль в лагере «Совёнок, — сказала Виола. — Но поскольку биоматериал, что должен был стать Семёном Персуновым, не выжил, эту роль отдадут тебе.       У Жорина кружилась голова. Помещение вокруг него шло кругом, будто он находился на борту вертолёта, который совершал мёртвую петлю. — Что случилось со Славей? — спросил он. — Я… я убил её? — Ага, — женщина сузила глаза. — Ты сделал это на виду у многих пионеров, а потому мне пришлось обрабатывать их дополнительными запасами препарата. Это, знаешь ли, очень кропотливая работа. — Я плохо помню её убийство, — пробормотал Жорин. — Всё как в тумане… За что и почему… — Это неважно, — отмахнулась Виола. — Убил и убил. Такое случается, после серьёзного насыщения препаратом. Ты же помнишь, что случилось с Шуриком и Электроником? Чрезмерная агрессия и боль, к сожалению, это симптомы «Retromemoria».       К горлу Дмитрия подступала тошнота. — После убийства я снова насытила твою кровь препаратом, — продолжала Виола. — Кроме того, пришлось останавливать работу лагеря и создавать новую Славю. — Что значит, создавать? — спросил Жорин. На языке он ощущал химический привкус. — После того, как насыщение «Retromemoria» оканчивается, — объяснила Виола, — человек становится, как новый, например, телефон. В его мозгах образовываются гигабайты свободного места, остаются только базовые настройки. Тут в игру вступают другие лекарства.       Виола подошла к Жорину и продемонстрировала одну из пачек, что он видел в шкафчике. Все, как на подбор, серые, но с разными кодами и аббревиатурами. — Вот они, эти таблетки, — Виола продемонстрировала планшетку с белыми кругляшами, — всё равно, что флешка или карта памяти. Когда насыщенный «Retromemoria» биоматериал начинает их принимать, у него появляются воспоминания. Они разнятся, в зависимости от таблеток. — Получается, это не настоящие воспоминания? — уточнил Жорин. — Почему не настоящие? — спросила Виола. — Если ты удалишь все контакты с телефона самсунг, и перекинешь другой список контактов с айфона, ты же не можешь сказать, что теперь на самсунге не настоящие контакты? Также и здесь. Это воспоминания, реальные события, только они происходили с другим человеком. Понимаешь, о чём я?       К несчастью, Дмитрий понимал. — Что случилось с Семёном и кибернетиками? — спросил Жорин. — Они умерли из-за твоих экспериментов? — Не совсем из-за моих, — покачала головой Виола. — Семён, действительно, не выдержал работы «Retromemoria»… Вскрытие показало, что у него остановилось сердце. То, что я оставила его в бомбоубежище, на таком видном месте, было моей большой ошибкой. Семён умер утром, а когда я вернулась вечером в бункер, чтобы, наконец, транспортировать его тело сюда… То едва не наткнулась на тебя. Сначала я хотела обработать тебя лекарством на месте, но… Не догнала, — Виола скривила губы в ухмылке. —Что касается Шурика и Электроника… Они просто увидели то, что не должны были видеть. Их обработали большим количеством препарата, который, логично, вызвал сильные приступы агрессии. Если бы верёвки выдержали и они не убежали, то ничего плохого бы с ними не случилось… Впрочем, это не столь важно. — И ты создала новых Шурика и Электроника? — уточнил Жорин. — Именно так, — Виола щёлкнула пальцами. — Мне снова пришлось останавливать работу лагеря и создавать новых старых персонажей. — Они — жалкая китайская подделка, — усмехнулся Дмитрий. — У этого Шурика — нет проблем со зрением, хотя у прежнего они были. И ведут они себя не так, как раньше. — Просто их программа ещё барахлит, — женщина, казалось, даже немного обиделась. — Со временем их поведение окончательно будет откорректировано, а у Шурика появятся точно такие же проблемы со зрением, какие были у его предшественника; проверено не единожды. — Ты — монстр, — парень прикрыл глаза. — Сколько людей ты убила?       Виола не ответила: молча положила серую упаковку таблеток на тумбочку, взяла книгу и ушла в другую комнату. Вернулась она уже без книги, но с медицинской маской на лице и парой синих перчаток. Жорин, тем временем, сделал последний рывок к свободе. — Ты спрашивал меня, какова цель лагеря «Совёнок» и того, что мы делаем, — сказала Виола, возвращаясь обратно к операционному столу. Из-под маски её голос доносился заметно тише. — В книге «Тысяча девятьсот восемьдесят четыре», партия пыталась построить глупое общество, что жило бы, руководствуясь только страхом и страданиями; О’Брайен поменял мировоззрение главного героя, используя лишь пытки и боль; но мы действуем не так. Мы меняем человека с помощью химии, с помощью достижений современности, чтобы создать идеальное общество, а не боязливое или глупое. — Ты же понимаешь, что это невозможно? —поинтересовался Жорин. — Возможно, — уверенно ответила Виола, натягивая резиновые перчатки. — Не рай ли лагерь «Совёнок?» Да, в нём есть свои минусы. Но это минусы, что лишь подчёркивают плюсы, созданные для того, чтобы жизнь не казалась слишком скучной. Признайся, было ли тебе здесь по-настоящему плохо, до четвёртого дня, когда случилось убийство кибернетиков?       Жорин промолчал. Его веки судорожно дёрнулись. — Не было, — констатировала Виола. Несколькими движениями рук она снова затянула ремни, что Жорин так отчаянно растягивал. Всякая надежда вырваться намертво улетучилась. — А вскоре лагерь увеличится, скажем, к деревне, деревня к посёлку, посёлок к городу, город к региону, а регион к стране. Люди не смогут быть несчастливы просто потому, что мы удалим из их памяти воспоминание как это — быть несчастливым. — Это невозможно, — снова заявил Жорин. Теперь, однако, из его тона исчезло всякое воодушевление. Ремни больно врезались в кожу. — Даже в небольшом лагере у вас случаются осечки. Ты представляешь, что будет происходить в масштабах целой страны? — Это потому, что препарат ещё не идеален, — ответила Виола. Она достала из упаковки ампулу, надломила её и стала медленно наполнять большой шприц. — Однако он всё время совершенствуется. Я говорила тебе, что вначале испытаний смертность была девяносто пять процентов, а сейчас чуть больше пятидесяти? Вскоре это число упадёт ещё ниже, пока не станет совсем минимальным. Затем мы уберём побочные эффекты, после этого сделаем так, чтобы память биоматериала уже не восстанавливалась и его не нужно было всё время насыщать препаратом. В итоге у нас не будет убийц, насильников и грабителей, не будет наркоманов и алкоголиков; исчезнут даже проблемы людей со внешностью, потому что «Retromemoria», в сущности, меняет внешний вид человека. Мы перевоспитаем и изменим их, как уже перевоспитали и изменили вас. — И сколько людей ещё должно испариться, пока вы не построите эту утопию? — устало спросил Жорин. — Достаточно много, — спокойно ответила женщина. Она закончила наполнять шприц, отложила его и достала из упаковки большой кусок ваты. — Впрочем, не намного больше, нежели гибнет людей ежегодно от передозировки, насилия или войн. — Вы убиваете сотни ни в чем не повинных людей, чтобы создать искусственный, пластмассовый мирок? — не сдавался Дмитрий. — Делаете красивую картинку, а под нею — кровь и смерти? — Ни в чём не повинных людей? — бровь Виолы взлетела вверх. — В этом лагере, Жорин, нет ни одного невинного человека. Это мы делаем с них невинных.       Виола ещё потуже затянула ремни, повернула лампу так, чтобы белый свет от неё падал Жорину на руку. Выдохнула, и белая медицинская маска всколыхнулась. — Ты же понимаешь, что это ненастоящее счастье? — не успокаивался Жорин. Сейчас его голос походил на писк умирающего мышонка. — Вы просто запрограммируете людей на вечное веселье. Но это ненормально… Это невозможно. Вы просто не оставите людям шанса выбирать свои эмоции. — Лучше ненастоящее счастье, чем настоящие страдания, — ответила Виола. — Людям не нужно выбирать свои эмоции самим. Потому что мы сделаем наилучший выбор за них.       Парень был опустошён. Он не мог больше бороться, не мог сопротивляться и спорить с Виолой. Он получил ответы на многие свои вопросы, однако чувствовал, что ещё нечто остаётся незавершённым. Но, как Жорин ни старался, вспомнить, что такое это «нечто», не мог. — Четвёртое насыщение «Retromemoria», — сказала Виола, — как правило, решающее. Оно всегда самое сильное, а потому после него биоматериал либо теряет свою память, либо умирает.       Она достала другую ампулку из другой упаковки, обломила и её и стала наполнять новый шприц. — Потому ты это всё мне рассказала? — уточнил Жорин. — Потому что я либо умру, либо никогда впредь не вспомню этот разговор? — Конечно. Понимаешь ли, иногда приятно выговориться… — Виола поправила маску. Шприц наполнился, и она взяла проспиртованную ватку. — Поскольку ты оказался неплохим собеседником, я сначала уколю тебя снотворным, а потом приступлю к «Retromemoria». — Спасибо и на этом, — пробормотал Жорин. Ему внезапно стало очень, очень страшно. Он понял, что больше никогда не проснётся. Никогда… Он не проснётся вовсе, или не проснётся в своем сознании… Это неважно. Суть в том, что Дмитрий Жорин вскоре умрёт. Как личность. Как самосознание.       Виола продезинфицировала место укола ватой. Открыла шприц. — Подожди, — с ужасом попросил Жорин. — Подожди… — Что? — глаза Виолы вопросительно сверкнули. Её большой палец лежал на рычажке шприца. — Скажи… Скажи, кто позвонил ко мне и попросил найти Семёна Персунова? — выпалил Дмитрий и сам удивился своему вопросу. — У него ведь не было сестёр? — У Семёна Персунова, пионера из конца семидесятых, была сестра, — спокойно ответила Виола. — А у его тёзки из десятых — нет. Если тебе интересно, Жорин, тебе действительно звонила сестра Семёна Персунова.       Виола приставила иглу к его руке. — Чёрт, — прошептал Жорин, прикрыв глаза. Игла вонзилась в его плоть, содержимое шприца стало стремительно наполнять кровь и разноситься по венам.       Забытье пришло быстро, можно сказать, мгновенно… Последнее, что увидел Дмитрий Жорин, сосредоточенный взгляд Виолы, что рывком сорвала колпачок с другого шприца.

***

      На паркете лежали человеческие мозги. Жорин видел их, чувствовал запах крови, замечал солнечные блики, что радостно прыгали на подоконнике. День сегодня был погожий, яркий и прекрасный.       Если не считать того, что на паркете лежали человеческие мозги. — Это Герасимов, — сказал его друг, возникнув у Жорина за спиной. — Соседи опознали его. Говорят, он кричал, а потом начал палить.       Дмитрий прислонился спиной к косяку открытой двери. Пять минут назад через этот выход вынесли замотанный в покрывало труп. — Думаешь, это из за сына? — спросил он. — Герасимов узнал, что под него копают? Потому решил убить бывшую? — Скорее всего, — вздохнул его друг. — Но откуда он мог знать? — Жорин уставился на товарища. Тот отвёл глаза.

***

      Жорин кричал. Кричал громко, кричал отчаянно. Боль струилась по его организму, пробиралась в каждую конечность, каждую клеточку тела. Казалось, что вся его кровь превратилась в лаву и сжигает его изнутри. Что само его тело — просто сгусток боли.       Он рвался вперёд, пытался подняться, удариться головой о стену, чтобы расколоть черепушку и прекратить свои страдания. Но что-то его не пускало. Что-то надёжно удерживало его бьющееся в агонии тело.       Рядом находилась женщина. Она была рядом, она всегда была рядом… Жорин знал её, знал её имя, но не мог его вспомнить. Всё, что он мог, это просить женщину убить его. Просить, умолять… Он бы встал на колени, если бы мог. Если бы он чувствовал колени.       Время от времени к женщине приходила странная девочка. Они говорили, но Жорин не мог понять, о чём. А если и мог, то сразу же об этом забывал.       Когда странная девочка приходила, Жорин просил её убить его.

***

      За окном ярко горел фонарь. Жорин сидел на кухне, сжимая в руке полупустую бутылку, и пялился на него. Стрелка часов перевалила за полвторого.       Он всегда думал, что мегаполис никогда не спит. Но сегодня мегаполис уснул мёртвым сном.       На улице было тихо. В его квартире — темно. Жорин слушал, как часы отщёлкивают секунды в бездну, и пялился на фонарь. Бутылка быстро опустошалась.       Ему снова приснился кошмар. Четвёртую ночь подряд ему снится кошмар. Под его глазами уже залегли кубинские мешки. Может быть, он бы записался к психологу, да только пиво дешевле.       Мяукнул кот. Он вздрогнул и поднял глаза от горлышка бутылки.       На подоконнике, по другую сторону окна, сидел кот. Его белая шерсть сияла в ярком свете фонаря. Глаза широко открыты, поза непринуждённая.       Весьма удивительно, подумал парень. Если учитывать, что он живёт на третьем этаже.

***

      Он слышал цокот каблуков за своей спиной. Было страшно. Он бежал.       Сердце в груди бешено колотилось, мелькали серые бетонные стены. Он чувствовал, что бежит всё медленнее и медленнее. Потом он и вовсе остановился.       Цокот приближался. Жорин стоял. Так всегда бывает во сне: когда ты хочешь убежать, но не можешь сделать и шагу.       Ему на плечо легла холодная ладонь. Жорин вздрогнул и обернулся.       Перед ним находилось мертвенно-синее лицо парня. Его бледные губы шевелились, но слов было не разобрать. Длинная чёлка скрывала глаза с остекленевшим взглядом.       Жорин вытянул ладони вперёд, сжал пальцами холодную шею. Мышцы на руках напряглись, губы мертвеца умолкли.       А потом раздался выстрел, и голова парня исчезла со своего места. С мокрым звуком на пол упала часть мозга.

***

      Он не мог больше кричать. Его голосовые связки одеревенели, язык онемел. Парень лишь беззвучно открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег. Тело горело.       Его кожа, казалось, расплавилась; мышцы разорвались, кости потрескались. Словно весь он — лишь невыразительное желе, которое залили в кастрюлю и поставили вариться на медленном огне.       Он не мог понять, где он и кто он; лежит он сейчас или сидит; жив ли он, или мёртв. Всё, что он знал — это боль. Всё, что он помнил — это страдания.       И он больше не просил о помиловании.

***

      Тело на операционном столе не шевелилось. Без верхней одежды, с искусанными кровоточащими губами и синими венами, что просматривались сквозь пергаментную кожу — оно выглядело жалко. — Он умер? — спросила девочка. — Нет, — покачала головой женщина. — Он жив. — Думаешь, он выживет?       Женщина улыбнулась. — Возможно, — она взяла шприц с мутновато-белой жидкостью. — Посмотрим.       По измученному телу снова разлилась боль.

***

      Бег. Тьма. Цокот. Мяуканье кошки.       Он споткнулся, выставил руки перед собой и упал. Из стёртых ладоней мелкой струйкой потекла кровь.       Он пытался ползти, но цокот настиг его. На спину ему встала тяжёлая нога, обутая в обувь на остром каблуке. Он застонал. — Ты убил меня, — сказал голос над его головой. — Ты виноват в моей смерти.       Каблук переместился на тыльную сторону ладони и надавил. Раздался хруст.

***

— Пульс сто двадцать, — сказала девочка. — Плохо, — покачала головой женщина. — Но насыщение нужно увеличивать. Подай шприц, пожалуйста.

***

— Ты убил её, — говорил белый кот. — Плевал я на этот лагерь, — говорил мертвец. — Мне кажется, я здесь уже двенадцать лет, — говорила вышедшая из строя марионетка.

***

— Нужно ещё препарата, — женщина стянула с рук перчатки и, выбросив их, стала натягивать новые. — И затяни, пожалуйста, ремни.

***

      Он шёл по ночному лесу. Едкий дым от синтетического факела бил ему в лицо и заставлял глаза слезиться. Было темно.

***

— Ещё, — говорила женщина. — Ещё шприц.

***

      На щебневом полу корчился парень. — Не могу поверить, — шептала девушка своей подруге. Ты убила его… Ты убила… Снова…

***

— Мне кажется, — сказала девочка, — он умирает. — Шприц, — коротко ответила женщина.

***

      Его пальцы сжимались на тонкой шее. Красивое женское лицо выражало удивление, когда он душил его владелицу.

***

— Он снова не двигается, — заметила девочка.       Женщина стянула с себя и выбросила вторую пару перчаток. — Отлично, — ответила она.

***

      Боль…. Снова боль… Он кричал, он точно кричал. Он рвался на свободу, он пытался задушить себя, но не мог поднять даже руки. Он сгорал без огня. Он плавился без температуры.

***

— Отлично, — сказала женщина, массажируя свои виски. — Кажется, он почищен. Вскоре будем приступать к установке нового программного обеспечения. — Она рассмеялась. — Извините? — спросила девочка. — Что? — Почему он плачет?       Женщина скользнула взглядом по телу, что лежало на операционном столе. — Он не плачет, — ответила она. — Просто под действием препарата из глаз выделяется глазная жидкость.