Сборная солянка

Мы неделю стояли у какого-то давно прожженного орудиями и почти стертого с лица земли селом, с двумя-тремя чудом уцелевшими домишками, прочесывая территорию по приказу выше. Парни сходили с ума от жары и каждый раз приходили слишком расстроенными из тех самых жалких теремков с пустыми руками. Слишком расстроенными, потому что обыскивали они эти лачуги по три, а то и по четыре раза в день, и все еще расстраивались, как в первый раз. Стоял знойный май 44-го, мы кружили вокруг несчастного села на окраине Молдавии, и многие начинали шутить про то, что немец уже давно задохся от жары, а потому и не идет. Я смеялся вместе с ними, обмахиваясь фуражкой, и бесстыже засыпал под ивой рядом с тоненькой, как ниточка, рекой в канаве, от которой тянуло сыростью и тиной. Спустя еще дней шесть, прошедших с последнего письма, старшина получил приказ от командования обходить село и поворачивать южнее, чтобы встретить еще один взвод, шедший с Украины, и парни выдохнули. Кто-то, привыкший к постоянному движению на фронте, просто не знал куда себя деть, стоя на Богом забытой точке на карте, радовался и очень бодро закидывал через плечо автомат; а кто-то, едва умевший правильно прицелиться, облегченно вздыхал, зная, что южнее ждет взвод посильнее, и что теперь в бою будет немного спокойнее. Мы начали обходить село ближе к вечеру, когда духота стала сходить на нет, а зной вместе с палящим солнцем жег горизонт и землю, а не макушку и плечи. На небе не было ни облачка весь день, а потому разгоревшимся, наливающимся краснотой лучам закатного солнца не за что было зацепиться, и они разливались по бескрайней вышине неба персиковыми, алыми и ярко-рыжими волнами, провожая отчаянно-красное, как последний выстрел пулеметчика, светило куда-то далеко, откуда раньше слышались глухие взрывы. Сейчас уже было тише обычного, и многие, в том числе и я, не были привыкшими к такой тишине. Три года мы жили в грохоте орудий и засыпали под колыбельную из пулеметной череды или разрывов осколочных где-то в поле, а сейчас было тихо, и только редко где-то свистела скучающая пуля. Это поселяло в сердце одновременно и тревогу, и долгожданное спокойствие, за которым тут же тянулась вязкая, как болотная тина, усталость, и плечи проседали под желанием улечься в высокой траве и уснуть хоть на целый день, но сделать это не позволяла тревога. Тревога, ставшая почти привычкой, из-за которой солдаты не могли спать больше двух часов и подрывались заведомо напуганными и готовыми кинуться в бой, будто прямо под боком разорвалась мина. Тревога, заставлявшая класть руку на ствол и оборачиваться в сторону перелеска, даже если все было тихо. В мирное время на тебя бы оценивающе глянули и за глаза покрутили бы пальцем у виска, но сейчас солдаты если вовсе на это не реагировали, то поворачивали голову туда же, куда смотрело дуло твоего оружия и долго щурились усталым, но зорким взглядом, заученным движением щелкая кобурой. За время нашего обхода я сделал такое порывистое движение три раза, каждый из них направляя свою винтовку назад, откуда мы шли, и каждый раз слыша, как кто-то почти синхронно дёргается со мной, будто там, среди этих кривоватых очертаний дырявых домишек, пряталась целая пехота немцев. Это я называл «лживым спокойствием». Я давно понял, что после войны спокойны будут только мёртвые, а остальных до конца жизни преследовать будет немецкая речь, звуки выстрелов и то жгучее ощущение между лопаток, как когда в тебя кто-то целится, и до выстрела осталось лишь одно твое неловкое движение, в противовес которому будет очень ловкий щелчок курка. Я чётко помнил, что этот самый щелчок ты никогда не слышал, но всегда чувствовал, и в момент этого щелчка тебе становилось настолько страшно, что этот страх выветривался за секунду вместе со всеми остальными эмоциями, оставляя после себя то самое «спокойствие мертвеца», и только потом ты чувствовал, как плоть пронзает жгучей болью пущенная в живое тело пуля. Конечно, ни один из этих выстрелов не был для меня летальным, но каждый из них убивал какую-то крупицу души, которую больше никогда нельзя было воскресить. Вспоминая об этом, у меня жглись, будто свежие, шрамы, и я потирал их кончиками пальцев, замечая на себе понимающие взоры сослуживцев. Земля, трава и далёкие очертания деревьев были залиты огнём заката, когда село, а, вернее, то, что от него осталось, начало редеть и впереди оставался лишь еще один приземистый домик с разбитым на повороте дороги садом, из которого тянуло дурманящим запахом сирени. На этом повороте мы должны были уходить на юг, но отряд замедлился, а несколько солдат даже остановились. Я стоял позади всех, совершенно потеряв голову от яркого, почти приторного запаха сирени, зависшего в воздухе со зноем. Глаза невольно искали яркое, цветущее буйство, пока я возвращался в май, когда точно так же пахло сиренью в окно моей новокупленной квартиры рядом с большим парком, который сейчас, наверно, давно разбомблен безжалостным немецким оружием. Такая тоска по мирным временам рано или поздно накрывала любого солдата большой горько-солёной волной, а со временем это происходило все чаще, и, в итоге, хватало только взгляда в небеса, даже стянутые тучами, чтобы сердце заныло, схваченное тисками скорби по минувшему времени.