Сборная солянка

- Ваш кофе, сэр Джефферсон, - низенькая тёмновласая девушка спешно отошла от столика, прошмыгнув к другому, разнося очередную кучу заказов. Томас на самом деле никогда не был фанатом кофе, и нет, он никогда не был одним из тех снобов, которые пьют кофе, чтобы показаться изысканнее, образованнее истинного. Маленькая по сути своей чашечка опустошалась слишком медленно под звуки бившего за окном дождя – одной из причин, по которой Томас Джефферсон – человек достаточно образованный и на вид очень романтичный – заказал себе кофе. В последнее время он замечал за собой желание того, к чему он ранее не имел совершенно никаких пристрастий: темный кофе без единой ложки сахара, чтение революционно-социалистических заметок на последних страницах прессы – которые он раньше предпочитал если не игнорировать вовсе, то читать ради усмешки -, сидение над личными записями до глубокой ночи и изумрудный цвет – существование коего он раньше едва замечал. Многим ранее Томас Джефферсон принял бы это все за необыкновенные странности, непременно предвещавшие ему что-то так или иначе связанное с кофе, и он стал бы пить его чаще, или, наоборот, сторонился бы изумрудного как огня, но это было бы раньше. Это «раньше» Томас предпочитал не брать в особое значение, так как раньше он поддавлся всем своим романтичным порывам сполна, верил в судьбу и, что самое страшное, верил в любовь, которая непременно найдет его сама, ведь это ожидало каждого человека на свете. Но всем эти романтичным порывам однажды было суждено разбиться в крошечные черепки о шерховатую, выложенную брусчаткой реальность, подобно тому, как фарфоровая чашка по великой случайности разбивается об пол. Не теряя надежды, молодой и совсем не опытный Джефферсон собирал все эти черепки и собирал, трепетно чинил свои чувства заново, но этих самых чувств с каждым разом становилось все меньше – добрая половина черепков терялась. И так происходило снова и снова, с завидной частотой, пока Томас не растерял абсолютно всю романтику и порывистость и не перестал верить во все это вовсе. Можно было бы сказать, что ему это далось с трудом, и, несомненно – придти к этому стоило многого, как минимум нескольких апатий точно, когда Джефферсон переставал отвечать даже не письма своего дорогого друга Мэддисона и свой давней подруги Анжелики Скайлер; но вот признать это было просто и даже отдалось некой легкостью в душе, которую Томас тут же почувствовал. Сейчас, когда это полное разочарований «раньше» было позади, Джефферсон предпочитал мыслить логически, задумываться и беспокоиться только о материальном, о том, что действительно имело место быть. Он и его ближайшее окружение видели и понимали, что этой своей чертой Джефферсон – сторонник старых английских укладов – походил на тех самых юных и полных амбиций юношей-революционеров, которые, преисполнившись смелости, выходили на Трафальгарскую площадь и трактовали свои требования, делились своими мыслями – пусть и не слишком трезво – из-за чего потом оказывались в руках бравых полицейских. Томасу было их порой жаль – все же, в них рождалось столько новых идей, высказать которые не у каждого хватит смелости и силы воли, но тем не менее сами идеи Джефферсон, как консерватор и сын предпринимателей, не поддерживал. В окружении Томаса, несомненно, были люди, так или иначе причастные к радикальным идеям, нередко даже высказывавшие их на вечерах в джаз клубах, но на эти высказывания Джефферсон либо снисходительно улыбался, либо внимал из приличия, но никогда не воспринимал всерьез. Сейчас, выходя из кофейного бара и оправляя на плечах быстро намокавшее от лондонской измороси пальто.