Сборная солянка

«Вдохни поглубже.» Сиплый звук, больше похожий на жалобный скрип ржавой двери, что пошатывается на сквозняке. Да и как тут вдохнешь глубже? Комом поперек горла встает душная влажность, туманит взгляд и кружит голову духота. На землю возвращает лишь обжигающий холод мокрой каменной плитки под руками. Больно дышать, больно чувствовать биение сердца за грудной клеткой, хотя оно, казалось, совершенно уже не бьется, а лишь жалко мельтешится, уже даже без надежды выжить, а просто добивает последние минуты. Еще вдох, а после хриплый, с присвистом и кашлем выдох, что разрывает почти мертвую тишину камеры. Вокруг темень, густая, беспросветная. «Я умер?» Единственная, донельзя глупая и наивная мысль, что вспыхнула, и тут же улетела в пустоту, как неудачно зажженная спичка. После смерти ведь ничего нет. Нет ни боли, ни запаха сырости, ни слабого постукивания крови в ушах, ни холода. Нет осознания того, что ты умер, чувств, мыслей. Так Ягера учили с детства. Взращивали в нем холод и критичное мышление, что не допускали бы в нем глупых и бессмысленных размышлений о том, что может быть после смерти. Выращивали в нем солдата, боевую силу, что могла бы служить во славу Рейху и немецкому оружию. Но от этих мыслей почему-то дышалось еще тяжелее, еще большей дрожью колотило изнывающие от глухой боли конечности, и, где-то в районе правой щеки, вспыхивал целый пожар, вызывая в ушах мерзкий звон. Клаус жмурится до белых брызг перед глазами и тяжело переворачивается, поздно понимая, что это мало поможет. Искалеченное и обессиленное тело отзывается волной тупой боли, а в глаза, сколького бы удивления это не вызывало, начинает биться слабый свет. «Все же нет.» Немец сипло усмехается, будто собирая для этого смешка все свои оставшиеся силы, и чтобы сразу же после него мог бы больше никогда не просыпаться, никогда не открывать глаз и не дышать больше пропахшим сыростью воздухом. Но, к сожалению, что-то его все еще держало на этом свете, чудо или чья-то воля, но чья именно? Какому безумцу взбрело в голову так издеваться над ним? Заставлять жизнь страдальчески жалко висеть на волоске, и не оставлять даже возможности прервать ее. Чаще всего так делали люди злые, совершенно без души, которым всласть было смотреть на то, как живое перед ними корчилось от страданий и боли. Ягер знал это, знал, что даже самый хладнокровный и «повидавший» командир или солдат пускал пулю в лоб страдающим, чтобы покончить с их адскими агониями. Так было проще, особенно на войне, обоим сторонам. Но с ним так не сделали, заставили истекать еще горячей кровью и чувствовать почти по всему телу и в каждой мышце стискивающую судорогу. Клаус все же приподнимает тяжелые веки и инстинктивно ощупывает тонкими пальцами пространство вокруг, чувствуя холод и шерховатость камня. Еще пару секунд глаз привыкает к темноте вокруг и начинает ловить очертания бетонных стен. Его бросили в подвал? Что ж, спасибо и на этом, хотя следующая за осознанием того, где он находится, мысль была не столь благоприятной. Он оказался в плену. Он оказался в плену тех, кого клялся истреблять, уничтожать любой ценой и любой силой, над кем уже готовился вершить победу, и кому проиграл. Было ощущение, что от этого рана на щеке начала изнывать и гореть сильнее, чем прежде. Немец тяжело прижимает я спиной к холодной стене, а после устало упирается в него затылком, бессмысленно вглядываясь куда-то перед собой, в стену напротив. В голову внезапно перестали лезть какие-либо мысли, повисла совершенная пустота и в голову ударил сон, в котором нуждалась искалеченное и измученное тело. Веки потяжелели и без каких-либо препятствий опустились, снова погружая Клауса куда-то в пропасть без света и мыслей. Организм был настолько истощен, что не мог даже поставить перед глазами самую глупую и незамысловатую картинку сновидений.