SCP

Чувство вины - самый токсичный яд из всех существующих. Он действует и снаружи - обволакивая, пряча в непроницаемую оболочку из твоих собственных ошибок, не позволяя прислушаться к друзьям и любимым, и изнутри - расцарапывая когтями подсознание, нанося ему увечия, вновь и вновь прокручивая одни и те же ситуации, к которым тебе не хотелось бы возвращаться никогда. Собственная вина - ледяное море, в котором мышцы сводит судорогой, а каждая попытка вдохнуть хоть немного воздуха оборачивается пыткой для лёгких. Резкий рывок Эллен с постели нельзя было назвать пробуждением: она просто очнулась от цепочки не самых приятных мыслей длиною в ночь. Холодные пальцы, цеплявшиеся за её лодыжки тогда, не позволяли спать дольше трёх часов и сейчас, напоминая о себе снова и снова. Девушка обречëнно опускает плечи, водя пальцами ног по ледяному полу из стороны в сторону, затем вдыхает сразу много холодного свежего воздуха и закашливается, улыбаясь. Эллен ненавидела пижамы с самого детства, всегда спала в нижнем белье - вот и сейчас сквозняк, устроенный ею вчера вечером, за ночь приобрëл куда более низкую температуру, чем она рассчитывала, - но и она снова другая. Снова жаждет боли. Ей не важно, какой: содрогающиеся от обострившегося бронхита лёгкие уравновешивают чашу весов, на которой, бережно свёрнутое, расположилось самоуничижение. Тонкий дрожащий палец вдавливает (не попадая с первого раза) кнопку динамика в корпус колонки, и дом погружается в звучание мелодий, когда-либо наигрываемых Мишель. От мысли о любви становится легче, и Эллен замирает на секунду посреди кухни. "Может быть... Может я не смогла бы ничего сделать? У меня бы не вышло ничего изменить?... И Ронни, милая Ронни вам равно бы погибла в тот день, но уже на моих глазах?..." Нет, она не хотела об этом думать, нехотела-нехотела-нехотела. Это было тяжело и сложно, гораздо легче винить себя, чем продумывать последствия не случившихся ситуаций. Поэтому она усядется на пол, рассыпет рядом с собой гору таблеток, будет смотреть на них, долго думать, а потом вытащит из кладовки холст и начнёт клеить их на него... За десять часов до встречи со своей будущей правой рукой и незаменимой помощницей Марк Волков не знает о ней ровным счётом ни-че-го. Он просыпается в своих апартаментах, оборудованных прямо над зданием фонда - довольно больших и уютных, к слову, апартаментах, - но, как и всегда, один. Главам Фондов запрещено было приводить кого бы то ни было в свою квартиру, равно как и ночевать не в ней. Марк понятия не имел, отслеживалось ли это как-нибудь, и подозревал, что нет, но проверять не хотел - да и не с кем было, если уж начистоту. Мужчина лежал на двуспальной кровати, раскинув в стороны руки и ноги, вспоминая своих партнёров, пересчитать которых можно было, используя пальцы только одной руки, и задумчиво глядел в окно. Ах да, об окне: оно тоже не было настоящим - сенсорное пуленепробиваемое стекло, на который можно было спроецировать любой видеоряд. Марк поковырялся в настройках этого устройства несколько дней, и научил его незаметно чередовать рассвет, полдень, закат, сумерки и ночь, пока его нет дома. Кровать мягко поскрипывает, когда мужчина, потягиваясь, принимает сидячее положение. Взгляд его тяжёлых глаз упирается в закрытую бутылку коньяка на рабочем столе и красивый хрустальный стакан около неё. Марк ухмыляется, чуть наклоняется вперёд, мысленно обводя блики, тени и рефлексы на дорогой бутылке, а затем резко подрывается, босиком шлёпает до стола, и берёт её в руки. Играет ею в ладонях, ощущая приятный холодок подушечками пальцев. Мгновение - и ухмылка пропадает, лицо каменеет, веки чуть опускаются, бутылка с гулким звуком резко ставится им не стол. Он не прикасался к алкоголю четыре года. Так надо. Ему звонит подруга, глава фонда из Норвегии - это запрещено, но их пока не остановили. Она говорит, что одна замечательная девушка хочет наведаться к нему, что у неё прекрасное предложение, и что она сама назначает место. Марку скучно, поэтому он, не тратя на размышления ни секунды, соглашается. Место - станция метро, прямо около одного из порталов. Время - 19:13. Почему так, он не знает, успевает спросить только её имя, на что Сольвеиг с улыбкой в голосе (Крис всегда слышит, как меняется её грудной голос, когда пухлая верхняя губа обнажает чуть выдвинувшиеся вперёд клыки) - Арлин. Мишель возвращается домой лишь на полчаса позже чем обычно, предвкушая, как чудно и уютно пройдёт их с Эллен вечер - настольные игры, крафтовое пиво, может, даже фортепиано, если Эллен - дорогая, милая, замечательная во всех отношениях Эллен - попросит. Она редко что-либо просит, поэтому каждая, даже самая крохотная и незначительная её просьба - великая ценность. Мишель мягко улыбается, вслушиваясь в перезвон четырёх бутылочек в рюкзаке, когда выходит из машины. Не удивляется, не находя глазами ни один включëнный источник освещения - возможно, её девушка спит или работает, а в темноте света монитора более чем достаточно. Но когда она не то что не выходит встречать её - не подаёт даже признаков присутствия в доме, Мишель настораживается. В следующую секунду она чувствует, как по ногам тянет сквозняк, и, кажется, что-то понимает. - Милая? - едва слышно произносит она, вглядываясь в темноту их дома. Женщина снимает обувь - бутылки в рюкзаке снова убаюкивающе позвякивают, она немного успокаивается. Всë будет хорошо. С её Эллен всë будет хорошо. - Милая, ты спишь? - её голос раздаётся громче, его явно должно быть слышно. В этот момент на языке чувствуется какая-то горечь, в нос бьёт запах таблеток. Чëрт! - восклицает она, и, скинув рюкзак на пол, почти бежит в спальню. Она застаёт Эллен, свёрнутой в клубок, на их кровати. Окно распахнуто настежь, одеяло скомкано и отброшено в угол, по полу рассыпаны лекарства, у стены, лицевой стороной к ней, стоит какая-то картина - Мишель не помнит, чтобы она раньше у них была. Первым делом она подбегает к Эллен, прижимает большой палец к её шее, а ладонь держит над носом. Слабо и неуверенно, но жилка на шее пульсирует, а воздух у её лица тёплый. Мишель выдыхает. Очень грустно смотрит на девушку, затем подбирает с пола одеяло, накрывая её, пряча от всего мира под пухом, облачëнным в хлопок. Собирает с пола таблетки, бесшумно раскидывая их бо склянкам, убирает их в шкаф - туда, где им и место, пусть бы они хоть вечно оставались там. Проходя мимо холста, чуть отклоняет картину - конечно, там портрет Ронни, составленный из сотен крохотных таблеток всевозможных расцветок, как и всегда. Женщина бережно проводит подушечками пальцев по выступающим частям, а затем убирает картину в кладовку к нескольким, подобным ей, предшественницам. Мишель садится за рояль, задумчиво поглаживает холодное дерево клавиш пальцами, и тихонечко наигрывает что-то ненавязчивое, не желая разбудить Эллен - только успокоить, поддержать...