Сохраняя человечность [сборник]

      Квинт провёл пальцами по краю жесткого воротника, немного оттягивая его от вспотевшей кожи. Этот сектор станции снова находился на аварийном питании, поэтому ни о каких излишествах вроде контроля температуры и говорить не стоило. Есть, чем дышать, — и уже хорошо.       Квинт с отрядом полиции внимательно осматривал шлюз хранилища в медотсеке. Тяжёлая металлическая плита, способная выдержать даже разгерметизацию всей станции, была закрыта и опломбирована неделю — с момента последней проверки. Но нынешняя инвентаризация показала недостачу, и провизоры, проигнорировав ответственного за неё комиссара, вызвали ещё и полицию — разумное решение при таком масштабе проблем. А полиция, в свою очередь, вызвала Квинта, как ближайшего свободного комиссара. Он уже успел с пристрастием допросить коллегу, но тот только разводил руками — он знал не больше, чем новоприбывшие.       Квинт ещё раз сверился со списком: все пропавшие позиции можно было найти в обычной аптечке, если не считать какого-то редкого лекарства для людей с больным сердцем. Он плотно сжал губы — из-за того, кто это сделал, в итоге может умереть кто-то, кому это лекарство действительно нужно.       Космическая станция Ио-Гамма отставала на четверть оборота от самой Ио, следуя по её траектории вокруг Юпитера. Как и любая другая автономная станция, она была ограничена в ресурсах: запасы пищи, воды, воздуха, лекарств и любых расходных материалов строго рассчитывались с запасом на полцикла, на случай непредвиденных ситуаций или если следующие поставки задержатся. Её обитатели понимали это, построив жизнь с учётом этих строгих квот. Но, как оказалось, кто-то решил, что он важнее остальных.       — Я добыла записи с камер.       Подбежавшая сотрудница полиции вытерла мокрый лоб тыльной стороной ладони, и протянула ему планшет с фрагментами записей. Нужные камеры не работали в один и тот же интервал времени — словно кто-то выключал их на время.       — Я проверила — их именно выключали. — Она правильно поняла повисшую паузу. — И мы не знаем, кто был у пульта управления — системы наблюдения тогда тоже не работали.       Квинт кивнул ей и вернулся к главному провизору. По его словам, дополнительных запасов лекарств должно будет хватить, чтобы покрыть недостачу до прилёта челнока снабжения с Ио-Альфа. Они оба понимали, что если на станции завелись «крысы», то этот раз будет не последним.       Закончив разбираться на месте, он вернулся и сообщил об опасениях старшему комиссару. Гвидо Марчич молча выслушал его, сведя седые кустистые брови.       — Были другие случаи краж?       Квинт на секунду сбился.       — В подконтрольном мне секторе — нет, только лекарства. В других, если судить по отчётам, — подчеркнул он голосом, показывая, что не всему можно верить, — всё нормально. Но. — Он на секунду замер, подбирая слова, чтобы правильно описать имеющиеся подозрения. — В секторе С2 неделю назад из прачечной пропало очень много вещей. В основном — постельное бельё. Которое может пригодиться для перевязки раненых — так же, как и пропавшие лекарства.       «Крысы» редко пробирались на станции, сохраняя шкуры целыми. Они вынуждены были прятаться в трюмах грузовозов, которые часто или не снабжались кислородом, или вообще открывались в космический вакуум, чтобы удалить утечки опасных веществ. Те же, кто выживал в полёте, проползали на саму станцию, пользуясь служебными подключениями системы жизнеобеспечения, которые пробрасывали между кораблями и станцией на время стыковки. В процессе значительная доля «крыс» застревала внутри труб, и тогда их останки блокировали работу доков на пару часов. Оставшиеся единицы всё-таки просачивались на станцию и прятались во мраке служебных коридоров. Ни Квинт, ни кто-либо из его знакомых так и не поняли, зачем те так поступали: сбегали с одной станции, чтобы влачить жалкое существование, паразитируя на другой.       Комиссар Марчич смотрел на Квинта, не мигая. Тот вытянулся по стойке смирно и плотно сжал губы, глядя в ответ, — он не собирался отступать, считая, что прав в своих подозрениях.       — Комиссар должен карать виновных, да. Но не имеет права кидаться на всех вокруг.       — Я знаю. — Квинт легко принял аргумент командира. — Именно поэтому я никого не обвиняю, а только озвучиваю обеспокоенность.       Умение принимать ошибки было тем, что старый Гвидо вбил в него в первый же день службы. Вбил буквально, после чего Квинт неделю ходил с распухшим носом. Это была своего рода проверка — сможет ли он усмирить гордыню и научиться быстро подстраиваться под вечно меняющиеся условия. Квинт прошёл её и после практически трёх солярных циклов безупречной службы заслужил если не уважение старшего комиссара, то хотя бы право высказывать перед ним своё мнение.       — Я не отдам тебе приказа расследовать это, но и запрещать не буду. До тех пор, пока твои действия не дискредитируют комиссариат и не сеют панику среди гражданских.       Именно этого Квинт и ждал. Он звонко щёлкнул сапогами, быстро опустил голову, прощаясь, и вышел из кабинета. Если на станции завелись «крысы», то им нужны в первую очередь вода и воздух — без этого никто не может прожить. Он отправился на ближайшую станцию очистки.       Очистка воздуха и насыщение его кислородом были самым уязвимым местом в структуре любой космической станции — без них всем её обитателям грозила скорая и мучительная смерть. Именно поэтому станции очистки и оксигенераторы многократно дублировались в каждом секторе — даже если часть из них выйдет из строя, то остальные смогут поддерживать допустимый для людей состав воздуха.       Станцию очистки от остальной станции отделяла такая же толстая шлюзовая дверь, как и в медотсеке. Квинт высоко поднял ногу, перешагивая неудобный порог, и прищурился от яркого света.       — Комиссар Варгаш? Надеюсь, мы ничем не провинились?       Квинт всеми силами пытался удержать равнодушную маску на лице, но чувствовал, как кончики ушей слегка краснеют. Как-то само собой выходило, что он без колебаний смотрел в лицо любой опасности, решал человеческие судьбы и уже даже, не дрогнув, на передовой оборонял станцию во время нападения пиратов-отступников, но перед матерью всё равно чувствовал себя маленьким бестолковым мальчишкой.       У Мивы Варгаш не было цели ставить сына в неловкое положение, поэтому она сразу же перешла на деловой тон:       — До конца цикла очистки осталось двенадцать минут. Если вас не затруднит подождать, то я хотела бы проконтролировать её до конца.       — Да, конечно. — Квинт огляделся и присел на свободный стул у стены.       Он бывал здесь пару раз в детстве, и ему нравилось смотреть на бегущие по экранам данные, в которых он совершенно ничего не понимал. Он чувствовал себя словно внутри гигантской грудной клетки, где лёгкие станции наполнялись и опадали, даря животворящее дыхание людям.       Квинт так засмотрелся, что не заметил, как цикл очистки закончился. Только почувствовав на себе любопытный взгляд матери, он встрепенулся, подобрался и стёр с лица появившееся там мечтательное выражение. Ассистенты Мивы Варгаш старательно отворачивались, делая вид, что не заметили, как их комиссар задумался и расслабился.       — Были ли в последние пару недель заметные изменения в воздухе? — он сразу же перешёл к делу.       Мива задумчиво посмотрела на потолок и чуть пожевала пухлые губы.       — Шесть смен назад произошла утечка со склада биоматериалов в секторе Е4, нас тоже немного зацепило, но мы всё прочистили. А так… — Она обернулась к экрану и вывела туда какой-то график. — Первое заметное изменение мы увидели около сорока смен назад, — она показала на ступеньку на нарисованной линии. — И потом тут и тут — всего шесть. Будто мы все стали активнее дышать.       «Или нас стало больше». Квинт не стал озвучивать свои подозрения — нельзя лишний раз тревожить гражданских. Он скопировал нужные данные себе.       — Спасибо за содействие. — Квинт коротко поклонился и выскочил обратно в коридор до того, как прощание станет неловким.       Он не общался с семьёй с того самого момента, как прошёл отбор комиссариата и его забрали на обучение. Они все понимали, что теперь он принадлежит всей станции и больше не имеет с ними ничего общего, но не только не противились его выбору, а, наоборот, поддержали и одобрили: работа комиссара была хоть и трудна, но почётна. По крайней мере, так считали в том секторе станции, где он родился и вырос.       Следующими в его списке шли водоочистные блоки и склады с продовольствием. С водой были те же проблемы, что и с воздухом, — она непонятным образом расходовалась не по графику. А вот продовольствие расходовалось по плану — и это было, пожалуй, самое подозрительное в этой истории. «Крысы» нуждались в еде, как и все остальные люди.       Ему требовалось время, чтобы обдумать собранную информацию, и оставшиеся пять часов он решил потратить на сон. Точнее, даже меньше — сняв форму уже в своей каюте, Квинт заметил беловатые следы пота на жёстком воротничке. Отключение контроля температуры сегодня всё-таки попортило ему жизнь, и он почти час чистил форму, снова приводя её в идеальное состояние. Только после этого, совершенно обессилевший, он юркнул под тонкое одеяло, прячась под ним с головой.       Сон обманывал его, маскируя сигнал будильника, но Квинт уже привык к таким особенностям своего мозга, поэтому выдернул себя в реальность буквально одной силой воли. Вначале, когда он учился в перерывах между рабочими сменами, и потом, когда он начал проходить подготовку комиссариата, — с каждым солярным циклом времени для сна оставалось всё меньше и меньше. Квинт принял это как данность и держался стоически — он запомнил фразу одного из преподавателей: «Комиссару некогда спать — он должен хранить порядок всегда», и воспринимал её вполне буквально.       Так и сейчас он приводил себя в порядок, повторяя заученные движения, пока его сознание отстранённо следило за происходящим. Мозг более-менее проснулся к тому моменту, как Квинт начал старательно бриться — из-за иссиня-чёрных и слишом быстро растущих волос это была самая сложная и ответственная часть утреннего ритуала. Ещё пять минут — и он был готов. Форма теперь сидела идеально, все кнопки и пуговицы на ней сверкали, натёртая воротником шея слегка пощипывала, впалые щёки были чистыми и гладкими, как термоизолирующая плитка. Перед тем как открыть шлюз, Квинт прислонился лицом к холодной стенке, чтобы взбодриться и окончательно проснуться. «Ты — образец стойкости. Никто не должен видеть твои слабости».       В зоне питания уже сидели сотрудники комиссариата, что работали в ту же смену, что и он. Единственное свободное место нашлось рядом с Мартином Линье, куда Квинт и направился, недолго думая. И совсем не удивился, что тот сидел в одиночестве. Они с Мартином были одногодки, но Квинт совершенно его не понимал. Он слышал, что на Старой Земле про таких говорили «родился с серебряной ложкой во рту». Он не представлял, откуда такое выражение взялось, но оно точно подходило Мартину — с того сталось бы и такое провернуть.       В то время как Квинт происходил из простой семьи — его отец был чернорабочим в литейном цехе — и никогда в жизни не покидал Ио-Гамма, Мартин родился в уважаемой семье учёных на самой Ио. Непонятно, что он забыл на отдалённой станции. Можно было бы подумать, что он просто нашёл своё призвание так далеко от дома, если бы он не смотрел всегда на окружающих со смесью неприязни и брезгливости — и за шесть солярных циклов обучения и службы ничего не поменялось. Что было неудивительно: жизнь на спутнике и на космических станциях разительно отличалась. На Ио были огромные фермы по выработке кислорода, многослойные опреснители и очистители и даже целые сады с настоящими деревьями — Квинт видел фотографии — для экспериментов и просто отдыха. После такого любая станция уже не впечатлит.       Квинта это не заботило — до тех пор, пока Мартин хорошо выполняет свою работу и не позорит честь мундира. К тому же всё его внимание сейчас было сосредоточено на фрикадельках из белковой смеси. Он отламывал от них небольшие кусочки и быстро разжёвывал — так он успевал насладиться вкусом, но при этом не сильно растягивал время завтрака. Маленькая невинная слабость, которую он себе позволял. Мартин же механически закидывал еду в рот и чуть морщился при каждом глотке. Когда они оба почти покончили с завтраком, Квинт перешёл к тому вопросу, ради которого вообще подсел к нему.       — Ты же отвечаешь за секторы группы Н? — Это был риторический вопрос, и он продолжил, не дожидаясь ответа от коллеги. — Ничего странного на продовольственном складе не замечал?       Мартин удивлённо вскинул светлые брови:       — Нет. Хотя… — Он задумчиво пожевал зубья вилки. — Если честно, я на его инвентаризацию уже смен тридцать не попадал. А почему ты спрашиваешь?       Квинт неопределённо пожал плечами:       — Лекарства стали пропадать. И увеличился расход воды и кислорода.       — «Крысы»? — Мартин прищурился и скривил губы в отвращении. — Только этого не хватало. Что старший комиссар?       — В курсе, но официально ничего не объявлял.       — И ты решил собрать информацию. И, надо же, даже ко мне обратился.       Квинт ответил ему такой же кривой ухмылкой:       — Ну явно же я с тобой заговорил не для того, чтобы в друзья набиться.       Оба тихо засмеялись, понимая, что такие противоположности, как они, даже под дулом фазера не смогли бы изобразить приятелей.       — Но ты принёс дурные вести. — Мартин снова стал серьёзным. — Не хотелось бы, чтобы здесь повторилось то же, что и на Ио-Каппа.       Оба помрачнели. На Ио-Каппа тоже пробрались «крысы» — и даже слишком много. К сожалению, всегда находились мягкотелые граждане, которые делились с ними припасами, считая, что делают доброе дело, но не понимая, что на самом деле вредят всей станции. А в случае с теми, у кого было хоть немного власти, эти припасы напрямую брались из общих запасов. На Ио-Каппа в укрывательстве оказался замешан даже комиссариат, поэтому количество «крыс» превысило все разумные пределы, и распланированное потребление сломалось на корню. Как результат — станция, будучи самой удалённой из всего субъекта, вымерла больше, чем наполовину, ещё до того, как туда прибыла помощь. Квинт надеялся, что и «крысы», и все, кто им помогал, не избежали правосудия. Милосердие оправдано только тогда, когда не грозит смертью всем твоим соседям, — оно уместно на крупных планетах или спутниках, но не на станциях, где граждане оставлены наедине друг с другом и жестоким космосом. Именно поэтому на станциях группы Ио с детства вбивали всем в головы прописную истину «Жизнь станции важнее жизни одного». Но не все это понимали.       — Ты нашёл ещё какие-нибудь зацепки?       — Да. — Квинт показал график расхода кислорода, полученный от матери. — Эти скачки совпадают с прибытием грузовых кораблей с Ио-Эпсилон.       Мартин устало опустил плечи и задумался.       — Через две смены снова будет инвентаризация продовольствия — я постараюсь настоять на том, чтобы именно я проконтролировал её.       Через две смены Квинт топтался под дверью каюты Мартина, ожидая, когда тот вернётся, чтобы сразу услышать от него вердикт по продовольствию. Он сверился со временем — на сон его оставалось всё меньше и меньше, а этот сноб с Ио не появлялся. Это было очень подозрительно.       Когда он добрался до хранилища, коридоры почти опустели: пересменка закончилась, и большинство граждан уже спали, а те, кто выходил в «ночную» смену, давно начали работать. Высокий двустворчатый шлюз был закрыт и опломбирован. Квинт хотел уже развернуться и уйти, но дурное предчувствие остановило его. Он наклонился к прозрачной пластиковой ленте, символически скреплявшей створки, и присмотрелся к выбитой там дате — десять смен назад. Квинт нахмурился — неужели никто даже не заходил сюда сегодня? Он знал, что в хранилище есть ещё один вход, чуть поменьше. Быть может, Мартин и кладовщики решили не открывать большие ворота и зашли через него, а пломбы обновить забыли — отвратительная оплошность.       Служебный вход был приоткрыт, но никто не охранял его снаружи, как то было положено по протоколу. Квинт притормозил, проверяя оружие, и включил передатчик, выходя во внутреннюю сеть комиссариата. Следовало сообщить, что происходит, до того, как предпринимать активные действия. И вызвать полицию, конечно.       Он успел только сказать, где он находится и что видит, когда всё его тело вдруг затряслось и отказалось повиноваться, а нос наполнился запахом озона и гари.       Когда он пришёл в себя, его щека упиралась во что-то шершавое и прохладное. Даже не открывая глаза, Квинт распознал термоизолированный пол пищевого хранилища — по запаху. Он мысленно обследовал своё тело: запястья сцеплены за спиной, мышцы болят, но не настолько, чтобы он стал безвольной амёбой. Он аккуратно поводил языком в пересохшем рту. Кажется, что его ударили разрядом, едва достаточным, чтобы он потерял сознание, и слишком слабым, чтобы тело начало отказывать.       Рядом кто-то тихо поскуливал, заглушая остальные звуки. Квинт всё-таки открыл глаза. Мартин лежал навзничь, зажимая рану на животе, и плотно сжимал бледные губы, пытаясь терпеть боль, но выходило откровенно плохо. За ним скучковались работники хранилища, участвовавшие в инвентаризации, и смотрели на раненного комиссара круглыми испуганными глазами.       «Значит, есть кто-то, страх перед кем не даёт им помочь раненному». Квинт повращал глазами, всё ещё не двигаясь, но не заметил больше никого. Этот «кто-то» обозначил себя сам.       — Он успел позвать на помощь, ты уверен, что всё будет нормально?       — Да-да, — голос казался знакомым, но Квинт не мог вспомнить, как зовут его обладателя. — Шин обещал разобраться и отвлечь их. Мы успеем сесть на судно — в доках стоит грузовоз.       Последовала пауза, скрывшая под собой жесты, невидимые для Квинта. Прямо перед его носом остановились комиссарские сапоги, и его схватили за ворот, потянув вверх. Высокий жёсткий воротник формы тут же врезался в горло, не давая дышать.       — Почему вы оба не могли просто сидеть спокойно и не лезть?       Говоривший носил ту же форму, что и Квинт, и тот задохнулся уже не столько из-за душащего его воротника, сколько из-за праведного гнева.       — Предатель! Что ты делаешь?!       — А ты как думаешь? Проявляю обычное человеческое сострадание к тем, про кого вы забыли, над кем вы издевались и загоняли, как каких-то вредителей.       Квинт дёрнулся, чтобы ударить противника, но из такого положения тяжело было что-то сделать. Он всё никак не мог вспомнить имя говорившего, но точно помнил, что видел его в комиссариате.       — «Крысы» и есть вредители.       — Ну, я же тебе говорил, — предатель обращался к кому-то за спиной Квинта. — Они все тут такие идейные, «соль земли», или как там говорится. Рабочие муравьи с промытыми мозгами. Даже не понимают, что живут в тюрьме. Живут и умирают, и сами не знают — для чего. А ты ещё хотел их в чём-то убеждать.       У Квинта было много, что сказать по поводу услышанного. И самое главное — они всё понимали и отлично знали, для чего они трудятся.       Квинт вырос в рабочем секторе, рядом с литейным заводом. Он и сам успел поработать там подростком и отлично понимал, какой это тяжёлый, но нужный труд. Он помнил, как они всей семьёй сидели у транслятора и смотрели репортаж о том, как очередной ковчег спускался на орбиту Земли. И он помнил, как его родители заплакали от радости, когда услышали объявление, что все эвакуационные челноки выдержали и не сорвались в неуправляемое пике в беснующейся магнитосфере. Они все знали, что именно труд станций группы Ио и их открытия спасли землян из их обезумевшей от Терраформирования колыбели. Их знания подарили ковчегам улучшенную защиту от радиации и высокоточные маршевые двигатели, а их литейные создали сверхпрочные каркасы, способные служить веками, и уберегли десятки и сотни миллионов человек от мучительной смерти. Именно поэтому все обитатели станции понимали, что трудятся не зря, что они — одни из тех, кто прокладывает светлый и надёжный путь для всего Человечества, вечно балансирующего на грани жизни и смерти.       Квинт посмотрел в глаза предателю и увидел, что тот полностью захвачен эгоистичным желанием стать милосердным вершителем чужих судеб. Но при этом он совсем не отдавал себе отчёта в том, что подобная дешёвая доброта по отношению к нескольким знакомым людям может стать трагедией для сотен и тысяч других. Квинт не понимал, как комиссар может так поступать. Потому что, если бы его спросили, готов ли он пожертвовать станцией ради нескольких, знакомых ли или нет, людей, — он бы с уверенностью сказал «нет». Готов ли он пожертвовать родными, семьёй ради всей станции? Да. Готов ли он отдать свою жизнь? Не сомневаясь ни секунды.       Теперь вместо бушующей ярости в его сердце пришло спокойствие — его мозг уже чётко разделил присутствующих в помещении на «своих» и «чужих» и отринул все сомнения.       Что-то с грохотом врезалось в шлюз. Сигнал Квинта всё-таки услышали те, кого нельзя было так просто отвлечь, и собирались выкуривать «крыс». Пищевое хранилище могло существовать автономно, но на всякий случай на каждой станции имелись средства, чтобы вскрыть любые двери. Теперь возмездие стало только вопросом времени, и предатели понимали это.       Квинта за ворот потащили куда-то в сторону. Рядом вскрикнул Мартин, когда с ним проделали то же самое. Квинт почувствовал, как ему в рот вставили какую-то скобу, слегка оттягивая левую щёку в сторону. Он непроизвольно вытянул шею, стараясь уменьшить давление, но державший его следил за этим и больно стукнул по голени.       Служебный шлюз перекосился и вывалился наружу. В помещение успели вбежать пять полицейских, когда невидимый до сих пор зачинщик всего этого безумия пробасил далеко за спиной у Квинта:       — Всем стоять. Ещё шаг — и я отключу систему жизнеобеспечения в этом секторе.       Квинт извивался в захвате, пытаясь найти слабое место, чтобы вырваться и перестать быть бесполезным заложником и живым щитом. Он чуть нахмурился, не понимая: даже если говоривший имеет возможность так сделать, то он же сам тоже погибнет. В чём смысл подобных угроз? Но мысль не успела вырасти во что-то разумное, так как его руки коснулись знакомых очертаний.       Подростком он какое-то время работал на разборе блоков питания списанного страховочного оборудования. Страховка в открытом космосе была двух видов: трос с карабином, чтобы зафиксироваться, и небольшой серповидный резак, чтобы освободиться от лишних тросов. Квинт с закрытыми глазами мог разбирать эти блоки питания, и это знание пригодилось ему — под его руками была Сойка-5, старая модель резака, висящая сейчас на поясе у захватчика. Это также объясняло, что именно воткнули ему в рот — режущую часть устройства, пока что деактивированную. Но стоит её включить, и даже малейшего нажатия на кромку станет достаточно, чтобы заработали плазменные горелки, и резак аккуратно отсоединил верхнюю половину его головы от остального тела.       Порог шлюза медленно переступил Гвидо Марчич. Квинт внутренне подобрался — старый комиссар был не из тех, кто пойдёт на поводу у других. И самым очевидным решением для него будет пристрелить всех, кто представляет угрозу, даже если между ними и полицией стоят его собственные подчинённые.       Квинт быстро прикинул расклад на будущее: все варианты выходили паршивыми. Сам он уже смирился со своей неизбежной смертью. Куда больше его волновало то, что оружие полиции стоит на мощности, которой не хватит, чтобы заряд прошил даже два тела насквозь. Значит, прячущийся за ними человек — тот, кто угрожает всей станции, — успеет сделать задуманное. Однако, у Квинта было решение.       Его пальцы аккуратно ощупывали блок питания резака в поисках фиксирующего кольца, стараясь не привлекать внимание держащего его человека. Сойку-5 изъяли из эксплуатации почти сразу же, как только она вышла из сборочных цехов. У неё был дефект: если во время работы резака отсоединялась хотя бы одна из батарей, то блок питания генерировал электромагнитную волну, глушащую все сигналы. Подобные проблемы легко приводили к гибели при работах в космосе — батареи могли кратковременно отсоединяться от любого сильного соударения, — поэтому все Сойки-5 пошли на разбор. И именно этот дефект и был нужен Квинту. Он не заметил проводов, пока его тащили, — значит, сигнал об отключении будет подаваться без них с какого-нибудь пульта, который сейчас держит в руках преступник. Достаточно на время заглушить все сигналы — и появится шанс обойтись без жертв среди гражданских.       Квинт нашёл на блоке питания фиксирующее кольцо и медленно приподнял его, просовывая в него указательный палец. Теперь батарея резака выскользнет со своего места, даже если её потянет за собой его бездыханное тело, и спровоцирует появление электромагнитной волны. Полиция и старший комиссар должны будут успеть разобраться с проблемой за эту пару секунд.       Скоба во рту едва заметно завибрировала, когда её включили. Квинт ясно понимал, что у него оставались считанные мгновения на этом свете, и нужно было потратить их с пользой. Он посмотрел в глаза старшему комиссару и подмигнул. Лицо Гвидо Марчича дёрнулось, скрывая удивление, а пальцы заметно сжались на рукоятке пистолета. Квинту оставалось только надеяться на то, что тот не будет сомневаться.       «Жизнь станции важнее жизни одного».       Квинт вдохнул поглубже, закрыл глаза и резко рванул вперёд и вниз. Державший его не успел за этим движением. Резак активировался во рту Квинта, когда он щекой слишком сильно надавил на его кромку, но он уже падал вперёд и вытягивал батарею вслед за собой.       Мир вспыхнул голубым пламенем и сгорел, оставив пустоту.

***

      — Открой рот пошире.       Квинт послушно опустил нижнюю челюсть — точнее, оставшуюся от неё правую половину, — поддерживая её руками, чтобы не сильно тянула сустав и не растягивала хрупкие швы поперёк левой щеки.       Пожилая женщина в белом халате поправила фонарик, закреплённый над глазом, и медленно ввела ему в горло трубку.       — Расслабься.       Квинт уставился на потолок, стараясь отвлечься от мерзкого ощущения скользящего по пищеводу пластика. Это удалось не до конца, и один раз его горло судорожно дёрнулось.       — Будешь брыкаться — проковыряю тебе дырку в животе, чтобы кормить через неё, раз трубку ставить не даёшь. Каждый раз одно и то же. Как маленький.       Квинт только закрыл глаза, не в состоянии ответить, и шмыгнул носом. Он непроизвольно дёрнулся ещё раз, но врач промолчала. Она проверила швы на том, что осталось от его языка, и на срезах челюстей и смазала их антисептиком. Закончив процедуру, она сняла перчатки и потрепала Квинта по здоровой щеке, незаметно вытирая с неё случайно сбежавшую слезинку.       — Молодец, справился. Все бы так ответственно относились к лечению, как ты. — Врач помогла ему спрятать во рту закрытый конец пищевой трубки, прежде чем зафиксировать челюсть и закрепить пластиковый щиток, прикрывающий левую половину головы. — Встретишь своего друга Линье — передай ему, чтобы пришёл на осмотр. Этот дрянной мальчишка ещё девять смен назад должен был его пройти.       Квинт не стал спорить с ней. Он уже давно смирился с тем, что для врачей все пациенты — в первую очередь больные, кому нужна помощь, а потом уже повара, пилоты и комиссары. Также не было смысла и объяснять, что они с Мартином никакие не друзья.       — Надеюсь, мы с тобой в последний раз это делали.       Квинт приподнял брови и пробубнил уголком рта: «В смысле?».       — Тебе ещё не сказали? Мастер по биопластику слишком задержался на Ио-Тэта, и ему пришлось перестраивать маршрут. Он прибудет сюда через шесть смен. Получишь новую челюсть, снова будешь симпатичным зубастым мальчишкой. — Врач широко улыбнулась, но тут же замахала на него руками, выпроваживая из кабинета. — Всё, иди, не занимай место. И позови там следующего, кто в очереди сидит.