Глава 4: Конкурс и странные знакомства
13 января 2024 г., 22:56
Через пару дней после странной находки с дубовым листом в университете начался ажиотаж. На всех досках объявлений висели яркие плакаты: Конкурс «ЗОЛОТОЕ ПЕРО». Лучший рассказ года! Приз – 50 долларов и публикация в «Глоб энд Мэйл»!»
Кингсфорт взорвался. Казалось, каждый второй студент внезапно вспомнил, что в детстве сочинял стишки, и теперь рвался к славе. В столовой, коридорах, библиотеке — везде только и разговоров было, что о сюжетах, персонажах и «несправедливости жюри, которое наверняка предвзято».
Элайза читала объявление в холле, держа в руках стопку книг по морфологии. От пяти тысяч слов. Свободная тема. Сердце у нее сделало тихий, но уверенный прыжок. В глубине души, в тех самых блокнотах, что лежали в ящике ее стола, уже жили истории. Небольшие, тихие зарисовки о людях, о природе, о пространстве между словами. Отец назвал бы это пустой тратой времени. Но здесь, в Кингсфорте… это могло стать реальным. Почти научным экспериментом со словом.
Вечером за ужином в «Доме Виктории» царило необычное оживление. Клара, ее шумная соседка, с пылающими щеками делилась планами.
— Представляешь, Элайза? Он — раненый офицер, она — медсестра. Война, разлука, а в финале — он находит ее, но уже ослепший! Узнает по голосу! — Клара чуть не опрокинула супницу, так размахивала ложкой.
— Очень… драматично, — вежливо отозвалась Элайза, отодвигая тарелку с кашей.
— А ты будешь участвовать? — спросила Мэри, отложив свою книгу о методиках преподавания. В ее голосе звучало простое любопытство.
— Не думала еще, — соврала Элайза.
— Тебе стоит! — Клара схватила ее за руку. — Ты же всегда что-то пишешь в своих блокнотах! И на литературе ты блещешь! Все заметили, как Лансдаун тебя выделил!
Элайза мягко высвободила руку.
— Профессор Лансдаун выделяет любого, кто может аргументированно поддержать или оспорить его мысль. Это не показатель таланта.
Ее холодноватый тон, как часто бывало, охладил пыл соседок. Разговор перекинулся на новые наряды для возможного торжественного вечера в честь победителей. Элайза допила чай, чувствуя знакомое одиночество в толпе. Она была вежливым призраком в жизни «Дома Виктории»: ее уважали за ум, но не принимали в круг доверия. Она и не стремилась.
На следующий день после сложной лекции по органической химии ее окликнули в коридоре.
— Мисс Кэмпбелл! Элайза!
Это был Гилберт. Он догнал ее, слегка запыхавшись. В руках он держал одну из тех самых листовок о конкурсе.
— Вы видели? «Золотое перо». Весь колледж с ума сошел.
— Видела, — кивнула она, поправляя съехавшую стопку книг.
— Энн… — он запнулся, поправил воротник. — Мисс Ширли из Торонто, она тоже участвует. Пишет, что уже придумала сюжет о сироте, который находит семью в экипаже воздушного шара. Нечто совершенно фантастическое. — В его глазах, когда он говорил об «Энн», вспыхивали те самые знакомые искры — смесь восхищения, нежности и легкой растерянности. — Она настаивает, чтобы и я попробовал. Говорит, это поможет «развить творческую сторону ума, которую вы, Гилберт, так упорно пытаетесь задавить учебниками».
Он произнес последнюю фразу с такой точной интонацией, что Элайза невольно улыбнулась. Она могла представить эту девушку — яркую, пламенную, диктующую ему условия с другого конца провинции.
— А вы хотите участвовать?
Гилберт вздохнул, потер переносицу — жест усталости и сомнения.
— Не знаю. Времени нет. А писать я… не умею. Не так, как она. У меня все выходит сухо, как протокол вскрытия. Я могу описать симптомы души, но не могу заставить эту душу биться на бумаге. Это скучно.
Они вышли на крыльцо. Шел мелкий, холодный дождь, превращавший дорожки в рыжую кашу.
— Может, вам просто не хватает читателя? — осторожно предположила Элайза. — Не критика, а просто… понимающего взгляда со стороны. Чтобы оценил не поэтичность, а правду.
Он посмотрел на нее с внезапной надеждой.
— Вы имеете в виду…?
— Если решитесь написать черновик, я могла бы его прочитать. — Она сказала это быстро, прежде чем испугалась собственного предложения. — С точки зрения структуры, логики. Я не Энн Ширли, я не буду ждать полетов на воздушном шаре. Но я вижу, когда история… настоящая. Когда в ней есть внутренний стержень.
Гилберт уставился на нее, и по его лицу разлилось облегчение, словно с него сняли тяжелый груз.
— Вы были бы невероятно любезны. Я… я не хочу разочаровать ее. Но и писать что-то вымученное лишь для галочки тоже не хочу. Ваше мнение будет бесценно.
В этот момент к ним подошла небольшая группа студентов. Двое парней и девушка. Элайза знала их в лицо: они были из того неформального кружка, что собирался в дальнем углу библиотеки и спорил обо всем на свете — от социализма до последних открытий в физике.
— Блайт! — окликнул один из них, высокий, тощий юноша в очках, с яростным взглядом идеалиста. — Ты слышал о конкурсе? Очередная буржуазная затея, чтобы отвлечь молодежь от реальных проблем! Вместо того чтобы писать о нищете в рабочих кварталах, будут сочинять сонеты о соловьях!
— Оставь, Теодор, — сказала девушка с коротко остриженными темными волосами и умными, насмешливыми глазами. — Не всем дано быть пессимистами. Привет, Гилберт. Познакомишь нас со своим другом?
Все взгляды устремились на Элайзу. Она почувствовала желание отступить в тень, но было поздно.
— Это мисс Элайза Кэмпбелл, — представил Гилберт. — Элайза, это Теодор Ван Хорн, Ребекка Стерлинг и Джонатан Прайс.
— Кэмпбелл… — переспросил Джонатан, коренастый парень с добродушным лицом. — Дочь профессора Кэмпбелла из Монреаля? Мы слышали, вы на лекции Лансдауна разнесли в пух и прах его представление о лекаре Чосера. По-моему, здорово.
— Я ничего не разносила, — спокойно возразила Элайза. — Я лишь дополнила мысль мистера Блайта.
— Скромничаете, — усмехнулась Ребекка, оценивающе оглядывая ее. — У нас в кружке как раз не хватает людей, которые умеют «дополнять мысли», а не просто кричать лозунги. Вы же изучаете ботанику? И литературу? Необычное сочетание.
— Я нахожу в них общие черты, — сказала Элайза, и это прозвучало менее отчужденно, чем она ожидала. — Структуру, адаптацию, борьбу за существование. Даже красоту можно систематизировать.
Теодор фыркнул, но в его взгляде промелькнул интерес.
— Социал-дарвинизм в применении к сонетам? Звучит жутковато. Но, черт возьми, оригинально. Присоединяйтесь к нам как-нибудь. Мы собираемся по средам в библиотеке, в зале периодики. Обсуждаем все, что не входит в официальную программу. От суфражисток до теории относительности.
Гилберт, казалось, был слегка озадачен таким напором, но улыбался.
— Элайза как раз собирается помочь мне с конкурсом. С литературной точки зрения.
— Помочь Блайту? — Ребекка подняла бровь. — Ну что ж, даже самому закоренелому материалисту иногда требуется прививка красоты. Добро пожаловать в наш кружок маргиналов, мисс Кэмпбелл. Мы за разнообразие мнений. Особенно таких небанальных.
Они ушли, продолжая свой спор, оставив после себя вихрь энергии. Дождь усиливался.
— Простите за них, — сказал Гилберт. — Они… энергичные.
— Они интересные, — поправила Элайза, и сама удивилась своим словам. — Не похожи на других.
— Да. И, кажется, вы им понравились. Ребекка редко кого приглашает сразу.
— Возможно, она просто ценит редкость. Как ботаник — редкий вид, — сказала Элайза, и в уголке ее губ дрогнула почти улыбка.
Они помолчали, глядя на затянутое тучами небо.
— Значит, договорились? — спросил Гилберт. — Я напишу черновик, а вы… взглянете?
— Договорились, — кивнула Элайза. — Но только если вы действительно напишете. Не для Энн. Для себя.
Он кивнул, и в его взгляде появилась решимость.
— Для себя. Постараюсь.
Элайза побежала через двор под дождем к «Дому Виктории», чувствуя, как капли стекают за воротник, но внутри у нее было странно тепло. Сегодняшний день принес не просто еще одно знакомство. Он принес официальное приглашение в круг, пусть и «маргиналов», где, казалось, ценили мысль. Он принес неожиданную роль литературного советника для Гилберта Блайта. И он принес тихое, но твердое решение: она тоже будет участвовать в «Золотом пере». Не для приза. А чтобы голос, который она так долго держала при себе, наконец, был услышан. Хотя бы на бумаге.
Вечером, за письменным столом, она открыла чистую тетрадь. На первой странице она вывела каллиграфическим почерком: «Тихие комнаты». Это было рабочее название. Потом она написала первый абзац — о девушке, которая могла слышать, как растет тишина в пустых комнатах после ухода людей, и как эта тишина принимала разные формы: колючую, мягкую, звонкую, густую.
За стеной смеялись Клара и Мэри. Где-то в городе, в Торонто, Энн Ширли, вероятно, покрывала страницы пламенными историями о воздушных шарах. А Гилберт Блайт, наверное, сидел над своим медицинским учебником, пытаясь найти вдохновение для рассказа. А она, Элайза Кэмпбелл, в своей тихой комнате под номером семь, начала творить свою вселенную из тишины и света. И впервые за долгое время она чувствовала не одиночество, а сосредоточенную, тихую радость творца. Она не была частью их шума. Она создавала свой собственный, тихий звук. И это было достаточно.
