II: бешенный зверь - это выбор.
22 марта 2024 г., 01:11
Traust — Heilung.
Поселение Скарлет расположилось в дремучей глубине самой широкой территории подножья скал. Оно совсем другое. Величественное, угрожающее, Тэхён бы сказал, что определённо пугающее, когда из-за толстых стволов только показались заострённые брёвна, коими оно огорожено. На каждом втором бревне искусно вырезаны символы, руны. Тэхён с ними не знаком. Но прочесть иероглифы под ними он смог — это извинения перед природой и благодарности ей. Деревья словно бы кроют своими раскидистыми ладонями площадь за ограждением. Они кроной склоняются внутрь. Пугает оно в основном потому, что поселение Илахи — это аккуратные хижины, припорошённые снегом, выложенные гладкими булыжниками границы, сплетённые творцами гирлянды, с которых свисают маленькие ледяные бусины, и подснежники, но никак не это: то, что сейчас перед ним. То, отчего дыхание спирает. То, что выглядит, как место, где ты проживёшь свои последние минуты в мучениях. По крайней мере, сейчас Тэхён именно так видит всё. Они ещё не вошли, а слуху уже придаётся пение в десятки голосов. Завораживающее, словно голоса сливаются воедино, покрывают собой влажную землю, по которой Тэхён робко ступает босыми стопами. Он всё это время идёт позади всех. Боится, поглаживаниями младенца укачивает. Перед ним волчонок, будто бы специально замедляющий шаг, а тот альфа идёт в окружении остальных чёрных волков. Огромные, явно тяжёлые ворота открыты настежь. На них тоже символы вырезаны, выжжены даже. Переступать за них Тэхён не решается. Это будто нарушение, преступление. Единственный, кто замечает отсутствие омеги — волчонок. Он разворачивается, возвращается и подталкивает носом в спину, буквально заставляя перейти воображаемую границу, а потом и догнать остальных. Тэхён, всё подгоняемый позади, оглядывает людей по бокам. До сего момента они занимались своими, скорее всего, привычными делами. Но теперь — остановились. И песнь затихла. Жизнь на мгновенье в поселении утихла. Остались только глубокие звуки барабанов и шёпот, постепенно превращающийся в шелест ветра. Все смотрят на него. Точно смотрят. Осуждают, плюют. Тэхён чужак. Беловолосый омега с ярко-голубыми глазами, ещё и с младенцем на руках, вошедший на земли чёрных волков. Тэхён глаза в пелёнках прячет, прикрывает сыну уголком лицо и взгляда больше поднять не решается. Что в родном клане он теперь очернённый и ненужный, смертник буквально, что здесь — чужеземец. От чувства безысходности, выедающей миллиметр за миллиметром дыру в груди, снова глаза мокнут. Подбородок задрожал. Тэхён глубокий вдох делает, пытается слёзы обратно вогнать. И совсем не замечает, как вокруг волков не остаётся. — Куда ты идёшь? — громкий вопрос откуда-то сзади вводит в ступор. Голос не кричит, а просто сам по себе неконтролируемо низок, но всё равно мурашками от лёгкой боязни пробирает. И правда. Тэхён оборачивается, понимает, что все уже разошлись, а он так задумался и ушёл в себя, что шёл дальше по инерции. Остался только этот самый альфа, имени которого Тэхён всё никак не узнает. Тот хмурится, пока омега к нему не приблизится, и кивком зовёт за собой. Хижина на окраине всего поселения. В темноте склонившихся густых крон. На вид она менее ухожена, чем остальные, но всё же построена в разы лучше. Альфа входит внутрь, ладонью зазывает, и Тэхён, естественно, слушается. — Простите… — омега нерешительно переступает порог, чуть раскрывая губы от темноты и вмиг бросающейся в ноздри пыли, — но как… как вас зовут? — Элой, — он одним движением срывает с окна разрисованную чёрными символами ткань. На пробившихся в хижину лучах лунного света сразу вспыхивает пыль, танцуя вокруг в замедленном времени. Тэхён борется с желанием чихнуть, зажмуривая глаза. Ощущение, будто даже этот чих может привести его к гибели. Спасителю попросту это не понравится — и всё. — Чон Элой Чонгук, — уточняет альфа, расстёгивая пряжку на поясе, держащем ножны, и с грохотом отбрасывает его в угол. — Ким Тэхён. — Будь здесь, Ким Тэхён, — Элой отодвигает одной рукой вставшего в проходе омегу и быстро закрывает дверь, сказав напоследок лишь: — Я вернусь. Быть здесь? Будто у него остался выбор. Или всё же правда остался? Тэхён с этой мыслью подлетает к двери и легонько толкает весьма увесистую дверь с щелями меж неровными досками. И она открывается. Свет от большого костра неподалёку попадает в хижину, и Тэхён спешно захлопывает дверь обратно. Главное, что не заперто, и он в любой момент может выйти. Ну, хотя бы выйти. Сбежать отсюда — уже вряд ли. Однако хоть обманчивое ощущение свободы успокаивает. Да и по правде сказать, ему спокойнее здесь, в пыльной хижине, чем там, где десятки пар глаз его с головы до пят ненавидят. Вернее, ненависть может быть только в его голове, но он же не пойдёт и не спросит. Тэхён, сделав шаг к окну, наконец понимает, что и пола-то здесь нет. Это голая земля, в которую просто вбиты брёвна. Он присаживается на лавочку прямо под окном, поднимает с земли ту самую сорванную с него ткань, отряхивает, накрывает колени и аккуратно кутает младенца в неё, вешая мокрую на вбитые над окном гвозди. Другого варианта у него нет.∞∞∞
Шатёр, возросший посреди площади у самых ворот. Свет от костра, вновь возобновившееся пение, детский смех и лёгкие порывы ветра. Чонгук проходит мимо собравшихся в круг оборотней возле огня, приветственно кивает и все ему с улыбкой отвечают. Кто-то даже зазывает присоединиться, но он молчаливо машет головой. — Это Элой! Это он! — кричит откуда-то сбоку детский, высокий голосок. Чонгук, только подошедший к шатру, останавливается, оборачивается и, завидев несущуюся к нему двойню маленьких оборотней, опускается на корточки. Девочка с длинными, чёрными косами и мальчик со стоящими в разные стороны волосами сразу напрыгивают на Элоя с объятьями, а тот, ухватив по ребёнку на каждую руку, поднимается обратно на ноги. — Почему это вы в такой поздний час по улице шатаетесь? — фальшиво хмуря брови, спрашивает альфа. — Ама почувствовала, что ты пришёл, и побежала, а я за ней! — отвечает мальчик, хватаясь за мех на плечах альфы. — Это Эскиль сказал, что хочет тебя увидеть! — Ама показывает брату язык, обнимая маленькими ручками крупные плечи Чонгука и даже бултыхая в воздухе босыми ногами. — Простите! — к шатру прибегает мальчишка лет четырнадцати в длинной, хлопковой тунике, завязанной верёвкой на талии, и подвёрнутых до колена штанах. Он с громкой одышкой упирается руками в колени и выставляет палец перед воином, прося минуту отдышаться. Чонгук терпеливо ждёт, пока Ама с интересом играется с тёмными волосами. — Я не уследил, но исправлюсь! — Эх вы, негодники, — альфа аккуратно преклоняется к земле и двойняшки радостно спрыгивают. — Не будете слушаться старшего — накажу. — Как? — хлопая пышными ресничками, девочка игриво перебирает волосы в плотной косе и состраивает до безумия невинное лицо, отчего Эскиль, уже знатно подуставший от разыгравшегося обаяния сестры, закатывает глаза. — Заколочу вам дыру на крыше хижины, чтобы не могли вылезти, — Чонгук улыбается на резко вспыхнувший в глазах детей испуг и щелкает обоих по носам. — Откуда ты знаешь?! — кричат они вдвоём. — Я всё знаю. Альфа кивает мальчишке забрать детей, и тот послушно хватает их за руки, пытаясь увести прыгающих туда-сюда двойняшек. — Хосок, будь с ними построже, — отзывается напоследок Чонгук. Мальчишка на его слова оборачивается и с удивительно яркой улыбкой кивает. Альфа отодвигает ладонью тяжелую ткань шатра. В лицо тут же бьёт тепло, пряный запах жжённой коры и трав. Длинноволосый, высокий омега приглашает Чонгука войти. Он ладонями накрывает плечо воина и тянет внутрь, указывая на вожака за столом. Мужчина, завидев Чонгука, складывает руки и прячет ими рисунки на мощной груди. Его красные глаза с прищуром приветствуют воина, который отдаёт дань уважения, преклонившись пред вожаком. — Ты знаешь, что в нашей стае слухи расходятся быстро, и этот не стал исключением. Правда ли, Элой, что ты привёл к нам в дом чужака? Белокурого омегу с младенцем. Чонгук положительно кивает. Вожак упирается кулаками в деревянный стол, отбросив чёрные, небрежные косы с вплетёнными в них металлическими росинками за спину. По одному лишь взгляду омега, наливающий по чашкам чай из чугунного чайника, всё понял и, быстро откланявшись, удалился из шатра. — Расскажи, как так вышло, что с охоты ты вернулся не с добычей, а с чужаком. — Я не буду углубляться в подробности всего случившегося, — спокойно начинает воин. — Этого омегу изгнали из Илахи вместе с ребёнком. Если исходить из моих познаний в культуре и традициях Илахи, тот обряд, кой не удалось закончить удачно, проводится после кровавого поединка между оборотнем, желающим взойти на вершину лидером, и действующим вожаком. Именно поэтому мною сделан вывод, что этот омега был в союзе с погибшим вожаком Илахи. Нынешний вожак посмел на нашей земле угрожать мне и моим сотоварищам, потому я забрал омегу с ребёнком в качестве извинения за произошедшее и вынудил Илахи вернуться на вершину. — Элой, — вдыхает напитанный травяным чаем воздух альфа, падая на стул и открыто закидывая повязанную верёвкой ногу на колено. — Ты ведь не хуже меня должен осознавать, как стая отнесётся к нему, ещё и учитывая неуважение клана к нашим землям. Он чужак с лишившемся отца дитя. Он Илахи, Элой. — Я забрал его, я привёл его и я буду за него отвечать, — твёрдо выдаёт воин, заглядывая в налившееся теплым беспокойством глаза вожака. — Намджун, я знаю, это ни в какие правила не вписывается. И я благодарен, что ты не встретил меня яростью. Ты знаешь, почему я это делаю и почему это важно. Доверься мне. Немного. — Это безрассудство, — устало прикрывает веки вожак, запрокидывая голову назад. Его разрисованные чёрными узорами пальцы отбивают монотонный ритм по столу, отчего глиняные чашки на нём совсем легонько друг об друга ударяются и звенят. Чонгук молчит, знает, что Намджуну нужно время подумать, потому и не наседает какие-то минуты. — Учитывая, сколько раз я доверял твоему мечу свою жизнь и твоей волчьей пасти жизни детей стаи, я, естественно, доверюсь. Если на стаю я могу повлиять, то на Совет — нет. Как мы объясним им твой подвиг? — Я готов взять его в союз. — Что? — альфа от шока выпрямляется, хмуро выпалив в Чонгуке дырку. Намджун рассматривает лицо воина, пытается найти намёк на шутку или хотя бы оговорку, но ничего подобного нет. Его лицо выражает лишь решительность. Ни единого сомнения. — В союз? Это, конечно, немного помочь может, но, Элой, такие решения вот так не принимаются. — Я принял. Намджун спорить с Чонгуком не станет, потому что и по его тону всё предельно понятно. Он хочет — пускай попробует. В конце концов, безрассудство в словах Чонгука бывает редко, потому, если оно есть, то Намджун предпочтёт считать, что ему это только кажется, а на самом деле всё под контролем. Во всём говорит доверие. — Хорошо. Я соберу Совет и постараюсь сгладить углы, но остальное от меня не зависит. — Я понимаю. — Иди и вернись обратно уже с добычей. Нельзя оставить стаю без завтрака, — Намджун кивает на выход и садится обратно на стул, пытаясь сложить в голове всё услышанное. Но оно никак не складывается. Абсолютно. Элой и союз — не те вещи, что могут быть совместимы. Даже не те, о которых можно одновременно подумать.∞∞∞
Через три часа дверь в хижину с лёгким скрипом отворяется. Шаги тяжёлые. Тэхён словно слышит боль земли от каждого падения чужой ступни. Чонгук бросает две небольшие туши убитых зайцев на стол и черпает ладонями из бочки в углу воду. На землю падают уже покрасневшие капли от стекающей с лица воина крови. В хижине зажигаются свечи. Воск буквально стекает недельными каплями с наклонившихся полок. Чонгук, вытирая лицо одной из своих рубах, заглядывает на раскинутую вдоль стены постель. Укутанный в одеяла младенец неподвижно сопит. Его белоснежные, совсем-совсем редкие волосы острыми кончиками обрамляют бледный с рожденья лоб. Это забавно. Чонгук новорождённых младенцев не видел давно. Прямо с тех пор, как родились Ама и Эскиль. Тогда был первый и последний раз. На углу набросанных друг на друга тканей комком свалившийся омега. Тэхён прячет лицо, уперевшись им в стену, но едва слышные всхлипы и вздымающаяся с явным беспокойством спина его выдают. — Не плачь, — холодно, словно приказ. — Простите, — ответ с постели слышен обрывисто и приглушённо. Тэхён правда старался скрыть то, что никак не может успокоиться. Он пролежал так последние два часа, как только уложил сына. И щёки его сроду белые теперь алые, как и опухшие глаза. — Не извиняйся и просто прекрати лить слёзы в мою постель. Тэхён слышит за спиной жёсткий удар и от страха вздрагивает. Он и глаза зажмурил, подумав, что это всё же смерть пришла, а он только в спасение поверил. Но, стоило вытереть ладонями лицо и резко обернуться, на душе спокойнее стало. Это Элой посреди ночи решил разделать добычу. И, к счастью, это не Тэхён. Альфа снял с себя весь верх, сбросив меховую накидку на ту самую скамью под окном и оголив бескрайние, с тысячей смыслов узоры. И несмотря на то, что от этого Тэхён не чувствует себя комфортно ни разу, осуждать и высказывать претензии он не смеет. Всё же это его дом и правила тут его. А омега лишь обуза, которую не пойми зачем притащили сюда. Элой отбрасывает отрубленные куски в ведро под столом. И бьёт тесаком он так громко, что Тэхён застревающий ком в горле сглатывает, придвигаясь к сыну поближе. Разглядывать эту картину ему искренне не хочется, но из соображений безопасности нужно. Всё же, если Элой вдруг передумает, нужно быть начеку. Хотя, если подумать, то что он сделает? Что Тэхён, не державший в руках ничего тяжелее котелка, сделает альфе, воину, на голову его выше и в два раза шире? Укусит? А кожу хоть он прокусить сможет? Тэхён еле ребёнка на руках держал сегодня, еле на ноги вставал, с трудом до поселения дошёл, о какой защите может идти речь? — М-может, вам помочь? — отнюдь не уверенно предлагает Тэхён. — Я умею готовить. — Я привык сам, — и не взглянул, и не отвлёкся, только одним ударом голову отсёк. И всё, Тэхён больше не пытается. Ему этого зрелища весьма достаточно, чтобы замолчать. В Илахи такое увидишь редко. Там всё питание — это рыба, грибы и травы. Тэхён сам себя обрубает на мысли о клане. Уже сейчас пора забыть. Нет больше Илахи для него, а для Илахи — его нет. Элой омывает обезглавленную и очищенную от лишних сухожилий тушу и крепит её на крючок в разведённой печи. Стало ещё светлее. И такой свет приятный, а если ещё и поесть удастся, то жизнь не так уж ужасна, хотя спорить с этим выходит плохо. В голову Тэхёну снова мысли о клане лезут, о благоверном утерянном, о так называемых друзьях, о Джине, предавшем всё его доверие. От этого больно и говорить о боли — мало. Это намного больше, чем больно. Поверить во всё тяжело. Залив, эта церемония, старейшина, Джин, сменивший лицо на чужое совсем. Да что это всё вообще? Это же сон? — Нас изгонят и отсюда, да? — Нет. Верится с трудом. А если всё же оставят, то что за это попросят? Ничего страшнее неизвестности, кажется, нет, потому Тэхён сразу хочет оборвать все страшные догадки. — Чонгук, — омега тут же осекается. Воин одарил взглядом алых глаз, в которых словно бы вот-вот утопил. И Тэхён аж дёргается к сыну, приготовившись к чужому гневу, но альфа лишь шумно выдыхает, продолжая протирать стол от крови. — Для тебя я Элой. — Хорошо, — сглатывает Тэхён, бегая глазами то на альфу, то на темнеющее от воды дерево. — Элой, почему вы… помогаете нам? Зачем спасли? Что мне нужно будет сделать? — Твоё дело — быть благодарным омегой и заботливым родителем, а всё остальное — моё и стаи. Не задавай много вопросов. Слова Элоя звучат громко, хотя он, кажется, совсем не напрягается и голоса специально не повышает. Это его тон такой сам по себе, и Тэхён не может понять его, не может найти угрозу или искреннее желание помочь. В нём всё и ничего. — Хорошо.∞∞∞
Поздний ужин проходит спокойно. Вернее, со стороны. Сам Тэхён внутри от непонимания и страха не знал куда деться, вечно бегал глазами то по Чонгуку напротив, то по младенцу в одеялах, то просто по сторонам. Мысли пусты теперь, но оттого не легче. Только тревожнее. Самому телу тревожнее. Тэхён не контролирует дрожь в нём, а особенно в коленях и руках. Ложку в пальцах держал с трудом и вкуса почти не чувствовал. Он даже доесть не смог — пару-тройку ложек по губам размазал. От голода хочется, а не лезет. Совсем. Но Тэхён уже думал запихивать в себя, чтобы хозяина не злить, но Элой, быстро доев свою порцию и понаблюдав за гостем, молча забрал тарелку и сам съел, бросив в ведро с водой. Тэхён на лавке остался сидеть, держа в руке дрожащую вместе с пальцами ложку. Плечи свинцовые к земле тянут. Сын как будто бы чувствует состояние омеги: не капризничает, не просит ничего, а лишь спит или молча потолок изучает. Тэхён его любит. Конечно, любит. Вот только сейчас ни на что не способен, даже на крохотные проявления любви. Просидел он так, глядя в одну точку на столе и догорающие паленья в печи, больше двадцати минут. Когда всё же взял себя в руки и развернулся назад, то Чонгука уже не увидел. Вернее, он всё ещё здесь. Просто теперь он — чернее ночи волк, который клубком спит у двери. Тэхён наконец отпускает ложку, тихонько, буквально вставая на носочки, проходит к постели, которую Элой, судя по всему, милосердно ему оставил, и залезает, прижавшись к стене и подтянув к груди ноги. Оторвать глаза от волка у него не получается. То ли опять от страха, то ли от интереса, спасающего разум от сумасшествия. Волк Чонгука огромен. Это видно даже сейчас, когда он сжался, чтобы комфортнее спать. Тэхён вспоминает всех чёрных волков, какие были рядом с ним, и сопоставлению они не годятся. Он попросту в разы больше. Наверное, все воины Скарлет такие. Хотя кто тогда был с ним? Щипец волк не прячет, вытягивает, уложив на землю. Шерсть у него удивительно тёмная и, на глаз не скажешь, но будто бы жёсткая очень. Желание коснуться на секунду промелькнуло, но лишь на секунду. Близко Тэхён не подойдёт. Это ведь самоубийство, хоть он почти его и так совершил.∞∞∞
Белокурые пряди ласково перебирают длинные пальцы. Кожа бледна, бела до страшного. Но Тэхён будто всё равно его тепло чувствует. Вернее, так думает, прижимаясь к чужой мокрой груди. Он тепла никогда не чувствовал, а особенно его. Илахи все сроду холодны. Понятия тепла у них нет. Но верить в него хочется. Тэхён ладонь к коже на груди прижимает, гладит, щекой льнёт. — Ты всегда был для меня единственным, — шепчет Сыёль. Его губы опускаются на макушку и протяжно целуют влажные волосы, которые от холода свалялись в сосульки. — Я любил тебя и сына, ты знаешь. Больше собственной жизни. Эти слова нежно слуха касаются. Больше собственной жизни. Чего хорошего, если теперь ни его жизни, ни любви? Ничего. Ничего хорошего и вообще ничего теперь. — Я хочу к тебе, — поджав губы, тише самого негромкого шепота, — туда, где есть ты, где я бы мог снова тебя вот так, — он ладонью плечи проглаживает, их очертания под закрытыми веками вырисовывает, — касаться и слушать твой голос. Разве это так много? — Прости меня, — ласково шепчет альфа и легонько тянет чужой подбородок, чтобы взглянуть на лицо, погрязшее в гримасе печали. — Я не сдержал обещание, данное тебе и нашему сыну. Я проиграл. — Джин… он ведь… — Не ему. Я проиграл Истинной Матери, я проиграл свою жизнь, я проиграл возможность дожить с тобой до старости. За это прости, если сможешь. Ты не обязан. Такое не прощают, но так бы тебе самому легче было. — Сыёль, — зажмуривает колючие веки Тэхён и так больно-больно вцепляется в его плечи, что тот бы точно вскрикнул, если б мог ощущать боль, — я не могу один. Я не могу. Мы оба погибнем. Я и малыш… мы ведь… без тебя… Я беспомощен. И всегда таким был. Не оставляй меня. — Ты — нежная душа, но не беспомощная. И знаешь, — Сыёль улыбается, несмотря на заплаканное перед собой лицо, убирает с него все волосы и ладонями обрамляет, — скоро к твоим ногам ляжет тот, кто тысячи душ загубит, но тебя и нашего сына сбережёт. — Я не хочу, — слёзы он даже не пытается остановить, а лишь ртом побольше воздуха ловит, ведь дыхание спирает от колющей в груди боли, — никого не хочу. Мне никто не нужен. Просто давай проснёмся вместе? Давай всё это будет сном? Пожалуйста, Сыёль. — Со своей ролью я справился плохо, Тэхён, но это не значит, что игру пора заканчивать. Ты всё ещё там, ты всё ещё жив. Забудь меня и держись сильным. Хотя бы ради сына. — Нет-нет-нет! Не говори этого! — отчаянно хватается за растворяющиеся вместе с туманом одежды. Он камни под ногами начинает чувствовать, ту боль, которая должна быть от острых углов, впивающихся в кожу стоп. — Я люблю тебя. И буду любить вечно. Но тебе надо перестать. Ты отпустишь. Однажды отпустишь. Я знаю. Он тебе поможет. Он тебя спасёт. Его Истинная Матерь и пером своим не тронет, потому за его спиной держись и сына ему в руки отдай. — Нет! Не уходи! Сыёль, прошу тебя. Что ты такое говоришь? Пожалуйста, Сыёль, — руки уже не касаются — не могут. Его туман за собой забирает. — Поверь, — последним поцелуем на лбу остаётся. Тэхён с постели подрывается, чуть ли воздухом не давится. Хватается за грудь. Колит. Больно колит. До зуда вокруг. Едва ли осознав сон, он заплаканными глазами и мутным от влаги взглядом по хижине волка ищет. Во тьме его слишком тяжело найти. Но он всё же здесь. Тэхён шумно и прерывисто выдыхает, обнаружив распластавшуюся фигуру под дверью. Спит, а значит, опасности нет. Но страх всё не унимается, щекочет рёбра по ту сторону. И сопротивляться здесь сложно. Тэхён пододвигается к краю, младенца из одеял аккуратно берёт и слегка на руках качает, щеки костяшками гладит. Тот спокойно спит. Это поистине чудо. Предупреждали, что с новорождёнными тяжело ещё долго будет. Но всё же этот малыш — другой. Тэхён уверен. И, наверное, так каждый родитель когда-то думает.∞∞∞
Звон колец с пояса и их едва ли заметное бликование от яркого солнца в окне. Чонгук застёгивает громоздкую пряжку и кидает взгляд на меч, стоящий у стены в ножнах, а затем на спящего и свернувшегося вокруг ребёнка Тэхёна. Оставить так было бы глупо. Опасно и для него, и для самого Элоя, и для стаи, каким бы безобидным не казался поначалу омега. Потому-то он и убирает меч в небольшую щель между печью и стеной. Смочив ладони в бочке, альфа зачёсывает волосы с серебряными вплетёнными кольцами подальше от лица и, по дороге убрав со стола оставленную вчера Тэхёном ложку, выходит наружу. Дверь он прикрывает аккуратно, чтобы не разбудить. Поселение потихоньку просыпается. Чонгук ранняя пташка. Часто он просыпается ещё до подъёма солнца, а во фьордах Истинной Матери оно встаёт почти всегда безумно рано. Детей нет. Только несколько оборотней у костра готовят завтрак. Чонгук проходит мимо и приветственно поднимает ладонь, когда слышит пожелания доброго утра от каждого. — Ты вчера отлично потрудился, Элой! — выкрикивает пожилая женщина, обмывающая от крови руки после разделки мяса. На её губах искренняя улыбка, на которую Чонгук легонько отвечает тем же. — Завтрак будет вкуснейшим! Обязательно явись сегодня на общий! Он молчаливо кивает и проходит к шатру, одной рукой приоткрывая себе обзор внутрь. Вокруг стола уже стоит совет из трёх оборотней, а во главе вожак, приглашающий Чонгука кивком войти. Элой равняется на вожака и слегка поклоняется всем присутствующим. — Намджун немного ввёл нас в курс дела, но этого недостаточно для принятия решения. Нам нужно услышать тебя, Элой, — начинает говорить низкая женщина лет шестидесяти. Её волосы всё такие же угольно-чёрные, как и у всех, но теперь среди них есть большое количество седых прядей, а половину её лица занимает шрам из четырёх глубоких полос. Отпечаток чего-то страшного. — Вчера я привёл в поселение бывшего Илахи, — окинув мало что содержащим в себе взглядом всех, Чонгук по привычке ищет рукоять меча, чтобы упереть в неё руку, но её не оказывается, поэтому он складывает руки на груди. — Его и сына изгнали за проигрыш его же благоверного в поединке за главенство в клане. Вернее, он должен был умереть вместе с ребёнком, как очернённый омега и безродное дитя, но я этому помешал. Они всей стаей заступили на нашу землю, я забрал омегу, как их извинение. Это всё, что я могу вам поведать. — Мы тебя услышали, — монотонно и неслышно бьёт пальцами по столу высокий мужчина-омега с безумно низким голосом. Руки у него исписаны рунами, а кожаная жилетка прямо под горло и ровно падающие вниз волосы скрывают истерзанную шрамами шею. — Но ты действительно считаешь, что для их прощения достаточно обычного омеги с ребёнком? Мы не их Богиня, чтобы принимать извинения жертвами. — Северус, — строго зовёт малость скрипучим голосом женщина-альфа со шрамом на лице, не дав Элою ответить. — Этот омега и ребёнок не обычные — они благоверный и сын вожака Илахи. Какие бы у нас ни были отношения с кланом, исходя из истории, Сыёль старался сохранять между кланами равновесие. К его наследнику и благоверному стоит проявить хотя бы толику уважения. Тем более, раз уж он мёртв. — Мёртв? Откуда мы можем знать наверняка? — врывается в разговор мужчина-альфа, стоящий до этого с опущенной вниз головой. Он усмехается и гладит густую бороду, заплетённую на конце в косу. Его весьма выпуклый живот вздрагивает от протяжного смеха. — Сонья, ты была на поединке лично? — Илахи слишком набожные, чтобы начать этот обряд без должных условий, — хмурит слегка поседевшие брови женщина. — Ульф, ты пил? — с лёгкой ноткой беспокойства уточняет Северус, устремив взгляд прищуренных в подозрении глаз на альфу. — Да, но участвовать в собрании я всё ещё имею право, — тяжело падает на близстоящий стул Ульф и с трудом закидывает ногу щиколоткой на колено. Он подпирает лоб кулаком, облокотившись на стол, и прикрывает веки. Северус сдержанно вздыхает и благодарно кивает Намджуну за подбадривающе упавшую на плечо ладонь. — И всё же, Намджун сказал, что ты принял весьма себе внезапное решение, — снова обращается к Элою Северус. — Да, — коротко кивает. — Я прошу у вас разрешения взять в союз омегу. Ким Тэхёна, бывшего Илахи. Я готов. — Бывшего Илахи… — повторяет Сонья и медленно кивает, что-то в голове своей укладывая на места, — ты уверен в этом, Элой? Любовь, конечно, дело сложное, но непостоянное. К тому же у него есть ребёнок от другого альфы. Брови Чонгука едва заметно дёргаются к переносице. Любовь? Какая любовь? Он в попытке понять прыгает зрачками на вожака, а Намджун лишь молча кивает. Совет думает, что Чонгук действительно любит этого омегу? Их убедил в этом Намджун? За это спасибо будет сказать тяжело. Хотя… Элой уже собирается возразить на это самое «любовь», произнесённое с таким романтичным придыханием, но осознаёт, что тогда всё это будет зря. Тогда совет уж точно не разрешит взять в союз чужака. Если союзы без любви между Скарлет они ещё могут одобрить, понимая, зачем подобное совершается, то спасительный союз случайному омеге из вражеского клана — нет. А любовь уважаемого и авторитетного воина может ему помочь. Сильно помочь. И здесь Чонгук сомневается мало. — Уверен, — отвечает Элой. — Что ж, — вздыхает Северус, разминая длинные пальцы и громко щёлкая, — приведи нам своего избранника. Мы должны убедиться в том, кто он и готов ли он к такому шагу. Чонгук коротко кивает и выходит из шатра, уже собравшись направиться обратно в хижину, но сзади на плечо тяжело падает ладонь. Один только запах травяного чая — и это точно Намджун. Он кивком просит Гука отойти в сторону и двигает себе влажный от утреннего тумана пень. — Ты же не злишься на меня? — Намджун упирается стопой в пень и складывает руки на колене, глянув на Чонгука весьма коротко из-за яркого солнца над ним. — Из-за чего? — Ты сам понимаешь. — Не злюсь, — абсолютно честно вздыхает. — Я доверяю тебе, Джун. — Без этой сказки о любви ничего бы не вышло. Тебе нужно предупредить того омегу об этом. Выйдет неудобно, если он оборвёт наши с тобой рассказы. Они и так с трудом верят. — Его зовут Тэхён, — разминая ладонью шею, поправляет Чонгук. — Да, точно. Надеюсь, не зря запомню его имя и не зря ты это всё… в целом. — Если он и ребёнок живы, то уже не зря. — Лишь бы тебе легче стало, — выпрямляется Намджун. На эти слова Элой не отвечает. Это и было понятно. Слов не надо. Элой и так чувствует, что Намджун всё понимает и помочь хочет, а тот в свою очередь всю благодарность по глазам видит. — В общем, ждём твоего будущего благоверного, — улыбается напоследок вожак, скрывшись за тканью шатра вновь.∞∞∞
Тэхён с треском отрывает узкую полоску ткани от рукава рубахи и, зажав её кончик зубами, заплетает длинные волосы в толстую косу, с трудом расчёсывая их пальцами. На самом конце он слегка затягивает всё куском ткани и убирает за спину. Там волосы спадают до самого копчика. Несколько прядей у лица слишком коротки, чтобы удержаться в такой слабой и низко начавшейся косе, поэтому выпадают, обрамляя собой лицо, на котором под глазами уже заметны тёмные круги. Бледная кожа выдаёт эту деталь слишком явно, как и розоватые, слегка припухшие от слёз веки. Потянувшись к младенцу, омега вздрагивает и еле успевает остановиться, когда инстинктивно тянется окутать собой сына, защитить его от неизвестной угрозы. В двери хижины постучали. Весьма настойчиво и громко. Сама дверь задребезжала от такого, вот-вот грозясь упасть с грохотом внутрь. Тэхён молчит, только берёт на руки сына, не сводя глаз со входа. Если это Чонгук, то фигура, едва видная в щелях двери, слишком мала и низка. А если это не он, то Тэхён не готов к новым знакомствам. Хотя бы не сегодня. Ему бы просто в тишине и одиночестве суток трое просидеть, а лучше было бы месяц. Но в дверь стучат снова. В этот раз незваный гость долго не ждёт и влезает головой внутрь с неподдельным интересом. Это мальчишка. По одним только широко распахнутым в беспричинной радости и любопытстве глазам Тэхёну становится понятно, что ему не больше шестнадцати. Он ещё совсем мал. Тут, наверное, даже четырнадцать. Мальчишка неловко оголяет зубы, заметив на лице омеги растерянность, и широко перешагивает порог. Тэхён тут же улавливает запах. Это очень тонкий и еле слышный ореховый аромат. Он знаком. Это запах того самого волчонка, который рвался помочь понести младенца. — Ты Тэхён, да? — встряхнув плечами, уточняет Хосок. Его волосы пострижены небрежно и кончики коротких прядей беспорядочно, игриво топорщатся в разные стороны, а на висках свисают две пряди подлиннее, заплетённые в косы с железными капсулками на концах, у ключиц. — Тот Илахи ведь ты? — Ну, да, — тихо сглатывает омега, покачивая захныкавшего дитя. — Я Хосок. Меня прислал Элой, — гордо расставляет руки по бокам малец и издалека с интересом заглядывает в пелёнку. — Зачем? — робко обрывает любопытство Хосока Тэхён, прижимая ребёнка поплотнее и практически перекрывая на его лицо обзор. — Ну как зачем? — поднимает брови Хосок. Он в два прыжка преодолевает расстояние между дверью и постелью, забирается на ткани и всё ещё настойчиво пытается разглядеть лицо младенца, который вдруг перестаёт плакать. Дитя буквально замолкает в тот же момент, что на него падает взор волчонка. Губы младенца то ли в заинтересованности, то ли в удивлении раскрываются, а светлые ресницы быстро хлопают, в ответ изучая чужое лицо. Тэхён растерянно наблюдает за растягивающейся улыбкой Хосока и за абсолютно увлеченным видом сына, а потом бросает на волчонка Скарлет вопросительный взгляд, как бы напоминая о своём вопросе. — Нужно, чтобы Совет одобрил ваш союз с Элоем, поэтому ты должен произвести на них хорошее впечатление. Ну, ты ведь взрослый, понимаешь, как это всё у вас происходит. — Совет? — распахивает веки омега. — Как… союз? Союз с Элоем? Ты ничего не перепутал? — Не можешь поверить своему счастью? — улыбается Хосок и ведёт указательным пальцем перед глазами младенца туда-сюда. — А как тебе удалось так быстро влюбить в себя нашего Элоя? — вдруг подозрительно сужает глаза мальчишка и впивается этим требовательным взглядом прямо в лицо Тэхёна, которому сейчас неясно абсолютно всё. — Может, поделишься секретом? — Влюбить? — Ну… вы так мало знакомы, а он уже зовёт тебя в союз и, конечно же, вы безутешно влюблены, — водя взглядом дуги над головой омеги, с абсурдной верой в свои же слова поясняет. — Зачем бы вы ещё скрепляли свою любовь узами союза, верно? И, кстати, слово «безутешно» я у Юнги услышал, звучит заумно, правда? Как будто бы я прямо-таки гений. — Влюблены? — Ты плохо слышишь, что ли? — хмурится альфа. — Переспрашиваешь постоянно. Ничего, понимаю, есть тут у нас один такой. Хосок прочищает горло, гладит себя по груди для уверенности и наклоняется прямо к уху омеги. — Я говорю, как ты так быстро влюбил его в себя?! В чём секрет?! — оглушающе громко и прямо в ухо. Аж зазвенело. Кажется, действительно оглушило. Но Тэхён и не дёрнулся, а только зажмурился. Младенец сразу начал вновь плакать, но, стоило Хосоку покривляться перед его носом, он тут же успокоился. Союз? С Элоем? С тем воином, что его спас? Любовь? Между ними якобы любовь безутешная? Так вот она: плата за спасение? Такой сильнейший грех? Тэхён только похоронил свою единственную любовь, только нашёл способ сделать без него вдох, только-только с того света на мокрую землю опускаться стал, а здесь прямо в лицо — и такое. Всё же никакого благородства в этом воине нет. Всё ясно. Чонгук возьмёт его в союз, выставит грешником, позабывшим своего истинного, докажет беспомощность и заставит всю оставшуюся жизнь быть тряпичной куклой, играющей роль идеального благоверного. Но если ради сына… Не согласится — сыну не жить. Если попробует сбежать, то погибнут оба. Если понадеется на милосердие воина, то обожжётся. Это чувство определённо называется безысходностью. Он будто на краю скалы стоит. На руках дитя, впереди — провал, а сзади — войско, что выстрелит в сердце, стоит неверно шагнуть. Оставаться стоять там вечно нельзя. Тогда ноги устанут тело держать, а руки позади тетиву натягивать. Свободное падение или стрела — чёрт знает. Но Тэхён поджимает губы, зажмуривает глаза и берёт себя в руки с тихим: — Прости, Сыёль. — Что? — морщится малец, пытаясь расслышать. — Я не Сыёль. Я говорю, меня зовут Хо-сок! Два слога, слышишь?! — Я не глухой. — Ну, ладно, — недоверчиво тянет Хосок и намекает дать ребёнка себе в руки. — Ты будешь готовиться ко встрече с Советом? — Я уже готов, — Тэхён убирает прядь с лица за ухо и, поправив пелёнку сына, поднимается на ноги, резко оборвав попытку помочь. — А ты его покормил? — Хосок указывает пальцем в ребёнка, подорвавшись за ним. — Да. Ты должен меня отвести туда, к ним? Голос омеги всё ещё тихий, но жёсткости в нём прибавилось. Ему некуда деваться. Он — загнанная в угол добыча. Поплакать он успел, упасть в опустошение — тоже. Больше нельзя. Хотя бы на сегодня. Нужно показать, что он не сломлен. Хотя бы не до конца.∞∞∞
Rockhill — Beltaine.
Крепче меч мальчонка в обеих ладонях сжимает и грозным взглядом исподлобья выглядывает в алые глаза сверху. Взмах рук, вихрь воздушный и острие меча почти касается живота воина напротив. Перед ответным ударом чужая рукоять в воздухе переворачивается, и воин ловит её прямо перед носом, когда та почти касается кожи, разрисованной рунами до подбородка, под собственным весом летя вниз. Мальчонка застывает со всё сжатыми руками, словно меч всё ещё на месте, но он давно уже в руках альфы, что по-доброму головой машет и отдаёт деревянный меч обратно поверженному ученику. В ту же секунду, что мальчишка меч свой обратно забирает, альфа быстро разворачивается, подняв тонкий слой пыли в воздух подошвой сапог. Деревянное лезвие отбивает с силой опущенный поперёк меч. Мальчишка с рыком давит на сопротивление, но, осознав провал плана, резко отпускает руки с рукояти. Меч не успевает коснуться пыльной земли, как мальчишка отталкивается босыми ногами об сплетённое из прутьев ограждение и успевает вытащить маленький нож из обмотанных вокруг икры верёвок. В вытянутых руках остриё целится точно в массивную шею альфы. Мальчишка громко рявкает, прежде чем оказывается отброшенным одним махом на землю. Он проезжает ещё пару метров, пока не ударяется затылком об параллельное ограждение. — Сверр, — умилённый смеётся Элой. Подойдя, он одним совсем маленьким усилием поднимает мальчишку на ноги и вытаскивает у него из рук нож с криво скованным лезвием, но красивой деревянной рукоятью, — что это такое? — Это он хочет быть, как батька его! — смеются другие ученики, сидя сверху на ограждении. Мальчишка гневно бросает взгляд на детей, но, не уменьшив гнева, быстро опускает взгляд перед Элоем. — Я сам сделал его. Чему мы научимся с этими деревяшками? — Лучше деревяшки, чем травмы и слёзы ваших родителей, Сверр, — альфа вздыхает, разглядывает оценивающе нож и протягивает его обратно мальчику. — Бери, но не думай, что это можно расценивать как поощрение. — Вы возвращаете ему? — вскрикивает возмущенно тот самый первый поверженный ученик. Он подскакивает ближе и сразу же ловит разгневанный взгляд Сверра. — А если он навредит кому-нибудь? — Если я заберу у него этот, он сделает другой, верно? — Элой глядит на Сверра, и тот отводит взгляд, дающий понять о полной верности высказывания. — Если я запрещу ему, он разозлится и сделает ещё хуже, чем мог бы. Так ничего не исправишь. Я лучше научу его пользоваться навыками и пылающим рвением. Чонгук хвалебно ворошит волосы обоих мальчиков и отходит обратно, рассматривая слегка пострадавший от удара Сверра меч. Придётся исправить. — Зачем нам это?! Сверр. Он снова бушует. Альфа разворачивается и вопросительно вскидывает бровью на топнувшего ногой мальчишку. Ученики на изгороди похватали свои мечи и уже собирались подходить к Элою, ведь дождались своей очереди, но после крика товарища на местах позастывали. Сверр позволяет себе повышать голос на учителя. На воина. На главного воина Скарлет. Многие из детей понимают, что в обязанности Элоя совсем не входит обучение малышни. Он сам пошёл на это из доброты душевной и наилучших побуждений. Ещё они понимают, что доброта добротой, но Элой, который есть учитель детей и добрый помощник вожака, абсолютно отличен от этого Элоя, который есть главный воин и защитник Скарлет, который за стенами поселения точно не одну душу погубил за безопасность внутри стен. Видимо, понимают это многие, но не Сверр. Либо он попросту идёт на поводу у взрывного характера. — Зачем нам эти мечи, техники и непонятные стратегии?! Мы ведь волки! Мы в любой момент обернуться можем и клыками противника порвать. Мы Скарлет. Мы ведь сильнее! — Сверр, — ровным, но твёрдым, тоном зовёт Элой. — В твоих словах есть доля правды, но ты ещё мал и не всё о нашей природе знаешь. — Зачем мне идти на врага лицом, если его можно убить со спины?! — не унимается мальчишка. Все дети уже боязливо на воина поглядывает, страшась его гнева. Но Элой глубоко вдыхает и спокойно отвечает: — Это низко, Сверр. Воин должен иметь уважение к сопернику и понимать, когда нужно поступить так или иначе. Подобные действия в бою могут быть оправданы лишь самыми крайними обстоятельствами. Например, защита невинного или товарища. Иначе ты не воин, а только… — Хватит поучений! Надоели! Я сам всему научусь без ваших глупых правил. Сверр перепрыгивает изгородь и быстро скрывается между хижинами, столкнув с дороги старого оборотня с корзиной рыбы. Дети взглядом спрашивают разрешения у Чонгука и, пролезая под изгородью или тоже перепрыгивая её, сразу срываются помогать старику собирать рассыпавшуюся по земле рыбу. Элой устало вздыхает, собирая с земли детские мечи.Dimna Juda — Waldkauz.
— Ты был бы хорошим отцом, Элой, — с придыханием произносит девушка, примерно ровесница Чонгука, глядя на детей, помогающих старику донести тяжелую корзину. Её густые волосы отрезаны по плечи. Так не принято, но она потеряла благоверного — ей позволено. — Не думаю, — Чонгук откладывает мечи в сторону и отряхивает руки, когда подходит к изгороди, на которую с другой стороны облокачивается девушка. — Я не создан для союза и семейного очага. — Создан. Просто выбрал ты путь иной, — улыбается она, заботливо поправляя свисающие завязки рубахи альфы. — Всё ещё не надумал семью заводить? — Семью… — Чонгук легонько щурится от яркого солнца, что здесь, в центре поселения, видно ярко из-за отсутствия плотных крон. Там, около хижин, стоит Тэхён. Он всё так же крепко прижимает к себе младенца и смотрит точно на воина. Рассматривает робко так, аккуратно. Почему-то альфа чувствует, что стоит он там давненько. И как только Чонгук ему в глаза заглядывает, прикрывая от солнца собственной ладонью, омега почти не видно уголки губ приподнимает. Болезненно как-то, но искренне. Элой ему в ответ лишь приветственно кивает. — Чужак? — коротко оборачивается девушка. — Мой будущий благоверный. — Что? А ребёнок… — Не твоё дело, — еле видно хмурит брови альфа. Тэхён и правда всё это время наблюдал. Он совсем заблудился, ведь Хосока позвали дети, и он сказал ему, что сам дорогу найдёт. Но оказалось это сделать труднее. Нашёл не дорогу, а Чонгука. Он с детьми занимался, и Тэхён его громкий бас даже отсюда слышал. Сейчас не слышит, потому что тише тот говорит. Но и неважно. Важно то, что этот воин до сих пор непонятен. Он грозен и страшен, но сейчас так по-отцовски справедлив и добр, что запутаться просто. Какая из его сторон настоящая — непонятно. Хочется верить, что вторая. Хотя первая ему и его сыну жизнь спасла. Двояко. Тэхёну по дороге и сейчас тоже казалось, что все глаза только на него нацелены. Эти взгляды его словно сожрать готовы или взять за шкирку и выбросить за ворота. Он никто. Он чужак. Спасённый чужак, ещё и с младенцем. — Илахи! — громко слышно откуда-то сбоку. Омега с испуганными глазами разворачивается, подумав всё самое ужасное, но это оказывается Намджун, который сам вскидывает брови от испуга омеги и подходит ближе. — Ты ведь тот Илахи? — Тэхён неуверенно кивает. — Я Намджун, вожак стаи и один из совета клана. Тэхён резко приходит в себя, почти падает на колени, чтобы поклониться вожаку, но Намджун его тут же останавливает, легонько потянув за плечо. — Успокойся. У нас достаточно склонить голову, — посмеивается альфа, и Тэхён теперь робко кивает. — За Чонгуком наблюдаешь, да? — вожак гордо улыбается, устремив взгляд в сторону тренировочной площадки, где дети снова окружают Элоя. — Он ввёл тебя в курс дела? Думаю, нет. Вряд ли бы он стал заводить с тобой такой разговор после всего, что с тобой случилось. Но это должен сделать хотя бы я. Омега опускает глаза, поджав губы. Звучит хуже, чем предсмертное чтение правил ритуала. Но голос у альфы нежнее Чонгука, потому Тэхён думает, что лучше услышать это от вожака. От Элоя было бы страшнее. — Понимаю, ты устал, тебе больно и страшно. Но тебе нужно показать Совету твою искреннюю любовь и желание вступить в союз с Элоем. Надеюсь, ты понимаешь, что иначе тебе и ребёнку в Скарлет не остаться. Совет бросит тебя в лесу и тебе повезёт, если твоя Истинная Матерь позволит умереть тихо под слоем снега, а не… ты понимаешь. Тэхён кивает. Да, он понимает. Всё прекрасно понимает. И только поэтому сейчас за Намджуном спокойно идёт, будто на казнь теперь настоящую. Вслед ему Чонгук смотрит. Омега это чувствует. Он чувствует взгляды всех вокруг. Они хуже камней брошенных. Он чужак и навсегда им останется. Понимает. Но хотя бы сын будет сыт. На небольшой площади стоит хижина. Она больше всех и её вид в разы величественнее. Перила на лестнице вырезаны рунами. На последней ступени, куда Тэхён босой ногой ступает, выведены очередные благодарности природе. Он поднимает взгляд и от резкости пятится назад, почти слетев по ступеням вниз, но успев упереться поясницей в перила. Над входом висит олений череп. Потрескавшийся. Пожелтевший. С пустыми, как полагается, глазницами. Тэхёну кажется они прямо ему в душу смотрят, проклинают. Он ребёнка к груди лицом прижимает, шепчет успокоение и на ватных ногах следует внутрь, когда вожак открывает дверь и впускает вперёд. Огромный зал. Окон здесь нет — только свечи. На потолке, на антресольном этаже вывешены связанные пучки высохших трав и цветов. Их запах заполонил всё помещение. Тэхён оглядывается вокруг с боязнью, сжавшись, словно так сможет защититься от всего вокруг. Здесь пол есть, не как в хижине Чонгука. Он выложен булыжниками. Босым ногам по такой поверхности идти тяжело. Ноги устали. По обеим сторонам от середины столы со скамьями, на каждой из которых лежит шкура со свалявшимся мехом. Тэхён на каждую шкуру глядит и животные смерти видит. Они убийцы, они охотники. На их руках кровь животных, которой они омывают священную землю. Они грешники. Все грешники. На столах горят свечи, их воск разлился по выкованным в самой простой форме подсвечникам. На колоннах из гигантских стволов деревьев снова вырезаны руны, изображение оленьих рогов и отпечатки ладоней: маленьких, больших. Волчьи лапы там тоже есть. Отпечатки красноватые, тёмные, впитавшиеся. Тэхён наконец глядит вперёд и вязко сглатывает. В конце алтарь. На стене руками вылеплены кроны дерева и корни, плетущиеся до самых столов по полу. На алтаре лежит книга и большая глиняная чаша. Неужели здесь его и убьют? — Здравствуй, — женщина радушно улыбается своими сухими, тонкими губами, и Тэхён бегло оглядывает её чёрные волосы с вкраплениями седины и металлических капель. — Меня зовут Сонья. Это Северус, — мужчина с сурово прищурым взглядом кивает, выровнявшись во весь высокий рост. — И Ульф, — альфа, стоящий за Северусом, Тэхёна взглядом буквально сжирает. Наверное, на лоскуты рвёт. В глазах ненависть чувствуется. — С Намджуном ты, думаю, успел познакомиться, — Сонья улыбчиво кивает вожаку позади Тэхёна. — Мы — Совет Скарлет. Омега протяжно кивает, страшась взглянуть кому-то из них в глаза. Они ведь судьи: те, кто решат его судьбу. Здесь любое движение страшно совершить. К тому же каждый из них выглядит сурово. Женщина напротив одарена шрамом на всё лицо. Тэхён боится представить, что она пережила, как и тот высокий омега, чьё горло изуродовано. Сонья ласково касается плеча Тэхёна, заставляя того от неожиданности вздрогнуть, и заглядывает в пелёнки, на невинное лицо младенца, что громко чавкает, перебирая пухлыми губами, и с интересом хлопает светлыми ресницами. Слегка морщинистые пальцы Соньи вкрадчиво проходят по бархатистой коже младенца, а ладонь гладит пушистые, редкие волосы на макушке. — Это дитя… — женщина поднимает алые глаза и разглядывает уставшее, бледное лицо омеги, — Сыёля? Дыхание плавно затрудняется, но Тэхён старается виду не подавать и положительно кивает. — Элой точно осознаёт ситуацию с ребёнком? — низкий голос Северуса слишком резко врывается в тихий, тёплый монолог Соньи. — Да, Элой готов принять его, — отвечает Намджун. — Но не обязан, — поправляет его Северус. — Зачем ему чужое дитя? — Он воин. Влюблённый воин. Благородства у него не отнять, — Намджун старается отвечать спокойно, но Тэхён, стоящий всё ещё рядом, прекрасно чувствует усиливающийся жар. Как и в тот раз, с Чонгуком. Это злость или раздражение. Теперь он почти уверен. — С Элоем мы уже говорили, — останавливает почти начавшуюся перепалку Сонья, выходя к алтарю. — Пришло время слово своё говорить ему, — женщина легонько кивает, взглянув на Тэхёна. — Я… — ком в горле каждое слово останавливает. Намджун ему на плечо роняет ладонь в надежде, что это поможет. Но будто бы так только хуже. Страшнее в разы. Ничего. Он соберётся. Сыну в глаза взглянёт и соберётся. — Я Ким Тэхён. Урождённый Илахи, изгнанный после ритуала главенства и спасённый воином клана Скарлет. Я прошу позволить мне и… Чон Элою Чонгуку вступить в союз. — Так и знал, что Илахи все такие, — хмыкает Ульф, закидывая ногу на колено. — Высокомерные и бездушные. Сонья, он даже улыбки не проронил, когда о своём будущем благоверном говорил. О какой любви может идти речь? — Любовь бывает разной, Ульф, — укоризненно хмурится женщина. — Тебе не понять, каково быть на его месте. — Тэхён, — поднимает подбородок Северус, — почему именно Элой? — Его благородству нет предела. Его доброе сердце граничит с истинной храбростью и бесстрашием перед трудностями, — сглотнув ком, выдаёт омега. — Самое важное в твоём случае — быть готовым к союзу с воином, — Сонья снова смягчает голос, и он звучит колыбельной после Северуса. — Чонгук — бешенный зверь, не просто воин. Его личность поистине удивительна, но сложна. Такой самоотверженный воин, как он, каждый раз может лишиться жизни, в один миг сгинуть, и ты, его благоверный, останешься совсем один с ребёнком. Ты готов к таким рискам? Элой не предаст свои идеалы, все давно это поняли, и мы тоже. Его не исправить, даже в цепи не усадить. Я когда-то дала себе обещание, что, если Чонгук приведёт свою любовь, я всеми силами буду отговаривать её от союза с ним. Лишь потому, что такую боль, как потеря благоверного ради благополучия других, пережить сможет не каждый. Подумай о себе, о ребёнке, который привыкнет к альфе рядом. Это твоё решение, но мы должны быть уверены, что ты готов. Чонгук — бешенный зверь. Тэхён уже это понял. Несмотря на всю иллюзию, он страшен. То бездушие, что было в глазах у Джина, когда Элой шептал ему на ухо, доказывает это. И Тэхён боится подумать, что было бы, если Джин отказался и пошёл в бой. Но выбора нет. Выбора у него давно нет, как бы его в этом ни переубеждали. — Элой — мой выбор. Я готов быть с ним, — почти готовый придушить себя за эти слова, произносит Тэхён.
