III: расколовшееся солнце.
4 мая 2024 г., 22:10
Стоило выйти из храма, Тэхён вновь почти упал, едва поставив дрожащую ногу на ступень. Намджун сзади потянулся поймать, но омега и сам быстро сориентировался. Вожак останавливается у лестницы, с тёплой улыбкой хлопает омегу по плечу. Ладонь почти не касается. Тот словно полностью осознаёт его состояние, потому что на большое не решается.
— Ты хорошо справился. Уверен, Совет будет благосклонен.
Тэхён лишь тихонько кивает, играя длинными пальцами с лучами солнца, чтобы тень на лице младенца прыгала от щеки к щеке. Малыш от этого радостно приоткрывает рот, почти беззвучно смеётся, и омега выдавливает из себя какую-никакую улыбку.
— Всё в порядке? — голос Чонгука слишком резко врезается в слух. Тэхён малость растерянно поднимает взгляд и ловит им широкие плечи альфы рядом, которые теперь заслоняют всё солнце для него. Тот смотрит на Намджуна, и он ему уверенно кивает, с гордостью указав ладонью на его будущего благоверного.
— Я сделал всё, как сказали, — робко информирует омега. Как только взгляд воина устремляется на него, глаза вмиг опускаются обратно к сыну.
Чонгук наклоняет голову вбок, расставив руки по бокам. Рассматривая довольное лицо младенца, на губах воина невольно расплывается тёплая улыбка. Почему-то этот ребёнок кажется ему до жути очаровательным. Вероятно, он просто давно не видел младенцев, коих столь сильно любит, но всё же есть в нём что-то необычно тёплое, притягательное.
— У ребёнка ведь ещё нет имени? — Намджун удивлённо вскидывает бровями, когда двое напротив него стоящих одновременно оборачиваются. И у Чонгука взгляд такой, словно тот помешал ему в неимоверно важном деле, отвлёк от жизненно необходимого.
— Нет. Богиня не успела дать нашему дитя имя, — прискорбно сообщает Тэхён.
— У Илахи родитель не вправе выбрать имя своему отпрыску. Старейшина даёт имя, получив его от Богини, — поясняет воин, будто целенаправленно избавив омегу от последующего вопроса. Тэхён почти неразличимое удивление на лице прячет от таких познаний чужой культуры.
— Тогда устроим омовение после церемонии.
— Совет согласится? — едва хмурит брови Элой.
— Я обо всём позабочусь. На днях в нашей стае родится ещё дитя, так что вряд ли они откажут, если я предложу провести два омовения в один день. А вы подумайте над именем вашего ребёнка, — Намджун ободряюще хлопает Чонгука по плечам и, подмигнув, быстро удаляется обратно в храм.
Неловкость накрыла Тэхёна по уши. По сути, он уже был наедине с Элоем, и в тот раз чувствовал себя куда хуже, но сейчас всё как-то странно. Поверить в то, что именно этот оборотень, этот воин отбирает у него честь и достоинство, завладев им, как бездушным телом, трудно. Он думал, что Чонгук — спаситель, но это быстро переросло в отвращение и страх. Элой в этом не виноват. В глубине души Тэхён понимает, почему всё происходит, и до сих пор верит в благородность воина, но эмоции берут вверх, и он сдаётся ужасу, горю. Понятия и чувства путаются, превращая всё в тянущие с двух сторон кнуты. Эти чувства сбиваются в один вязкий смоленной комок. У него сверкают острые клыки. Тэхёна эти клыки намертво держат, а смола обволакивает тело, не позволяя и дёрнуться. Спаситель или всё же искусно воспользовавшийся возможностью? Тэхён не знает. Он правда ничего не знает и не понимает. Но верить Чонгуку хочется. Получается плохо, но хочется. Искренне.
В мыслях Элой совсем не рассуждает так, как это представляет Тэхён. Он видит в нём светлую натуру, хрупкий сосуд, не прошедший до конца обжиг, и на коже бледной видит трещины. Тэхён — не его собственность, это дитя — не его родной ребёнок. И это не Элой берёт его в союз, не он спасает, а Тэхён позволяет себя спасти. В этом и дело. Чонгук не хочет ничего от омеги, не думает о собственной выгоде, даже не позволяет себе мысли о том, что мог бы с него спросить. Его дело — уберечь и дать свободно дышать и Тэхёну, и его сыну. Ни меньше, ни больше. Это лишь долг, как альфы, как воина, как сына. Долг, прописанный на коже шрамами и белой нитью идущий из прошлого.
— Стоит отвести тебя к лекарю, — начинает Элой, глядя в белоснежную макушку. — Ребёнок совсем мал, и ты ещё явно слаб.
— Хорошо.
— Если сможешь найти в себе силы, оставь сына у лекаря.
— Что? — округлив глаза, поднимает голову омега.
— Ненадолго. Всего на пару часов, Тэхён. Я хочу отвести тебя к водопаду. Там ты сможешь помыться и расслабиться. Предполагаю, тебе это нужно.
Тэхён смотрит тому прямо в лицо и искренне не может понять, почему его тон вдруг стал таким мягким. Как по щелчку пальцев. Что вдруг изменилось? Это из-за того, что они наедине? Из-за того, что на руках у него сын? Из-за обыкновенного настроения? Тэхён не понимает, но неуверенно, прерывисто кивает. Доверить этому клану своего ребёнка — звучит ужасно. Но алые глаза Чонгука сейчас так по-доброму щурятся, окутывая непонятным чувством, от которого весь дискомфорт вдруг испаряется. Этот альфа поистине удивителен. Невозможно понять, кто он на самом деле, но сейчас это паники не внушает, как было в Храме. Да и чувства родительские Тэхёну непонятны. Он сына любит, но сейчас… хочется просто забыть о том, что он вообще стал папой. Это стыдно, позорно. Себя сволочью чувствует, но ничего поделать не может.
Чонгук подзывает играющего неподалёку Хосока и отдаёт ему в руки Тэхёна с просьбой отвести к лекарю. На лице мальчишки полно энтузиазма. Тот хватает омегу за подол рубахи и тянет за собой.
— Нам к северным стенам, — с радостью констатирует малец, чуть ли не рванув с места.
Элой провожает их взглядом, но уже через секунду его окликает кто-то из стаи.
— Как всё прошло? Церемонии быть? — не сбавляя шаг, оглядывается на омегу Хосок.
— Наверное.
— Ну, если что, я и Юнги можем сплести вам венки, — ослепляюще улыбается малый. — Юнги всегда в них что-то особенное вплетает. Волшебное, понимаешь? У него на всё необычное значение найдётся. Юнги сам по себе особенный у нас.
Тэхён старается не обращать внимания на тот факт, что у Хосока на это имя как раз-таки особенная фиксация. Он его так много и значимо произносит, что начинает казаться, будто он здесь вожак, а не Намджун.
Прямо навстречу бегут две маленькие фигуры. Они со звонким смехом топают босыми пятками. Впереди девочка, это Ама, а за ней гонится Эскиль с полными ладонями земли. Хосок с распахнутыми от возмущения и ужаса веками разворачивается, уставившись им в спины, и тут же отпускает Тэхёна. Срывается с места за своими подопечными, но быстро возвращается обратно всего на секунду.
— Вторая хижина справа! Не потеряйся! — кидает малец и снова с пылью рвётся за детьми — Стойте, мелюзга!
Тэхён заботливо придерживает ребёнку голову, показывая всю эту забавную погоню, и направляется к той самой хижине, куда было велено. Она обвешена сушенными травами, грибами. На крыльце стоит большое корыто с грязными тряпками, а на пне рядом следы крови и чьи-то внутренности. Тэхён оглядывается напоследок и почти делает шаг к двери, но на странный звук поворачивается. У крыльца соседней хижины на коленях ползает оборотень, роет землю голыми руками, что-то в яму высыпает и тихо-тихо шепчет. Его слова доносятся только шелестом листвы. Их не разобрать. Он закапывает углубление обратно, поднимается на ноги и плюёт прямо на это место. Тэхён непонимающе хмурится. Тут же на него устремляется слегка осуждающий взгляд.
— Что? — вдруг хрипловато доносится ветром, которым поднимаются полупрозрачные чёрные лоскуты его туники, небрежно свисающие вниз, некоторые почти до земли. Взгляд у омеги быстро сменяется на удивлённый. — Илахи?
Тот замечает на руках Тэхёна младенца и вмиг оказывается рядом. Извиваясь вокруг, словно изучающая свою слепую добычу змея, принимается что-то вынюхивать, громко и прерывисто вдыхая воздух. Тэхён прижимает испуганного ребёнка ближе и сам неосознанно отшатывается от странного незнакомца. От него пахнет благовониями, чем-то жжённым. А глаза, когда тот их открывает, оказываются ужасными. Нет, ужасно красивыми. Наверное, многие посчитают такое проклятьем Богини, но Тэхён увидел лишь её благословение. Радужка его глаз тёмно-алая, а словно туманом по ней витает серо-белый, будто бы не стоя на месте, а извиваясь. Омега выглядит молодо, но не по годам устало.
— Тяжело же тебе, — задумчиво констатирует омега, звеня множеством колец на пальцах. Рукава его туники длинные, а их края порваны. Нити с них тянутся к земле. Из общей массы чёрных недлинных волос на затылке растут седые, сплетённые во множество косс, опадающих на плечи и доходящих до живота. Оба цвета переливаются в голубоватый. Тэхён никогда таких оборотней не видел. Словно он ни к одному клану не принадлежит. — Договоримся, что ты ничего не видел, хорошо?
Тэхён молчит. Он даже не понял, что тот делал, о чём идёт речь?
— Иначе прокляну, — кривит пухлые губы омега со всей серьёзностью в голосе. — Это юмор, если ты не понял. Но было бы нам обоим лучше, если бы ты об этом слишком не распространялся.
— О чём? — нарочито голос совсем глупым делает.
— Мы поладим, — так уверенно, словно не предположение вовсе. — Я Юнги.
— Ким Тэхён. Почему-то я так и подумал, — тихо проговаривает Тэхён, и Юнги на это понимающе усмехается.
— Из-за моей правой руки? Из-за Хосока? Он болтливый малый.
— Правой руки?
— Если бы я не назначил его и не выдумал ему обязанности, он ещё долго не дал бы мне житья. Хосок от меня и так не отлипает, — Юнги улыбается уже успокоившемуся ребёнку, машет ему ладонью, на которой углём нарисована почти стёртая руна, и на прощание кивает. — Не бойся Элоя, Тэхён.
Последнюю фразу тот бросает не придав ей никакого значения. Но у Тэхёна странное чувство, будто ему в душу влезли. Откуда он знает про страх и почему в этом так уверен? Юнги и правда особенный, но тут скорее ни от мира сего.
∞∞∞
Windancer — Secret Garden.
Дверь хижины лекаря со скрипом отворяется. Тэхён не смотрит наружу, а всё не спускает глаз с младенца на руках оборотня. Лекарь показался ему хорошим, истинно добрым и отзывчивым, но всё же… оставлять сына вот так безответственно. Тэхён себя за это корит, но и осознаёт, что без хотя бы пары часов в условном одиночестве совсем сойдёт с ума. Глаза сына на удивление искали спасения у папы недолго. Тот быстро последовал за очарованием омеги-лекаря, укачивающего его с ласковым урчанием. Тэхён медленно прикрыл дверь, замер на минуту, прислонившись лбом к древесине, стараясь сдержать снова нахлынувшие слёзы размеренным дыханием. — Снова плачешь? Голос Чонгука как гром среди ясного неба. Тэхён дёргается, резко оборачивается, впечатавшись лопатками в дверь хижины. Лицо Элоя спокойное, на ладони аккуратно сложенная одежда, а рука уже привычно лежит на рукояти меча в ножнах. Он снова выглядит так, как в ту самую ночь у вод Истинной Матери, как должен выглядеть воин. — Нет, — нервно убирая выпадающие пряди за уши, омега делает шаг навстречу. — Что сказал лекарь? — С сыном всё в порядке. Он рождён совершенно здоровым. Ему нужно лишь больше спать. — А ты? Омега поднимает глаза на Элоя, и тот как-то неосознанно опускает густые брови. Голубые глаза для него видеть странно, особенно эти, особенно, когда они смотрят так, словно с мольбой пощадить, хотя он к нему со всей своей добротой. Разве он недостаточно старается? — Всё в порядке, — неуверенно выдаёт Тэхён. Он всё ещё чувствует себя странно в компании Чонгука. И чувство это ему всё так же не понятно. Сказать правду будто жаловаться, строить из себя жертву, а при нём он этого делать не хочет. — Мне поверить тебе или уточнить у лекаря самолично? — грубеет тон альфы, но тот сам этого словно не замечает. — Сказали лучше питаться, — с каким-то стыдом проговаривает омега. Чонгук молча кивает. Тэхён теперь понимает: он спросил лишь из любезности. Так он и получил свою репутацию. Любезность сделает из любого хорошего в глазах общества. Альфа ладонью подзывает Тэхёна идти за собой и направляется к северным воротам. Оборотни, только завидев воина, тут же распахивают тяжелые ворота. Чонгук перекидывается с ними парой слов о вечерней охоте и чьей-то семье, пока омега неосознанно прячется у того за спиной, как бы стараясь слиться с ней, лишь бы не заводить лишние разговоры. Лес снова раскрыл свои туманные объятья. Влажная трава под ногами, мягкая земля, пение птиц и шелест листвы. Стволы деревьев массивные: на тех, что растут ближе к протоптанной дорожке вырезаны руны. Ветви извиваются, сплетаются друг с другом, образуя плотный полог. В воздухе витает цветочная пыль. Она блестит на пробивающихся изредка лучах солнца. Тэхён увлекается мыслями, глядя себе под ноги, стараясь не споткнуться об ползущие порой по дорожке корни деревьев. И когда поднимает глаза вперёд, то широкой спины Чонгука уже не видит. Впереди властно шагает чёрный волк. Тэхён видит движение лопаток, опущенную настороже голову и одежду в пасти. Тэхён вполне мог бы тоже принять более привычную форму, но он ещё слишком слаб. Элой и вправду необычайно огромен. В ту ночь казался меньше. Шерсть жёсткая. Тэхён почти уверен, что наощупь она как иголки у дикобраза. И сейчас его от касания отделяет всего жалкий метр. Он мог бы это сделать. Ведь правда мог бы, любопытство тянет за руку, но позволять себе такую наглость он не станет. Шум воды становится слышен уже через десять минут. Поначалу он кажется шепотом. Таким тихим, но торопливым. Потом, когда подходят всё ближе, на шипение тысяч змей. В нём их страх слышен и мольбы о помощи. И только после того, как за зелёными кронами деревьев стала виднеться вода, после того, как Тэхён на мягкую подушку мха на круглом камне ступил и падающую со скал воду увидел, поверил в истинность красоты. По краям потока и по всей скале всё так же зелено. Кроны почти прикрывают водоём, но там, где об воду бесконечно бьётся поток, солнце играет светом. Волк перескакивает по камням и опускает на ближайший к воде одежду, указывая на неё носом Тэхёну, а сам садится рядом, широко расставив передние лапы и проглаживая хвостом с короткой шерстью мох позади себя. Тэхён подходит к воде, упирается ладонью в огромный корень и опускается на корточки. Длинные пальцы пронзают прозрачную водную гладь. Тэхён проводит дугу, зачерпнув немного, и подносит к носу. Вода здесь пахнет особенно. Как заваренные лечебные травы, которыми его поили в детстве. Он выпрямляется, распускает завязанные на лоскут собственной одежды волосы, отделяя переплетённые пряди пальцами. В одежде в воду он не полезет. Потому хватается за подол рубахи и тут же разворачивается на Элоя. Там уже снова сидит воин, свесив с согнутого колена локоть. — Вы отвернётесь? — звучит не как вопрос, а скорее утверждение. Чонгук взглядом ведёт по слегка волнистым после косы белокурым волосам, сверкающим на еле пробивающихся лучах солнца. Они безупречны, как вышедшие из-под талантливых рук нити. Тут глаза отвести тяжело, когда из-за них выглядывает с мягкой вершиной нос, а потом эти светло-голубые глаза. Отрицать красоту Чонгук не будет, даже внутренне. И вопрос Тэхёна он с трудом улавливает. Только когда точно разбирает его слова, отводит взгляд, отворачивается нехотя совсем. Тэхён скидывает всю ткань с себя на тот самый корень, прогладив его ладонью, как в благодарность. Измученные ступни касаются воды. Руки наготу не прячут. Он идёт по мелким камням. Они не режут кожу, а ощущаются приятным испытанием. Тэхён заходит в воду почти до самого водопада: туда, где солнце ярче всего, туда, где оно всю его красоту освещает. — Ты ведь ещё совсем молод, так? — долгую тишину, в которой были слышны только всплески воды и её вечный шум, рушит Чонгук. Он правда старался, правда пытался, но не смог. Лишь краем глаза взглянуть. На периферии хотя бы. Спина белоснежная. Мокрые пряди к ней липнут. Кожа — фарфор, как и, кажется, кости его. Аккуратные, совсем хрупкие. Талия тонкая, водой искаженная. И запах этот нежно-сладкий. Болотная фиалка всегда казалась Чонгуку скверно пахнущей, но сейчас этот аромат ему по-новой раскрывается. Там, в поселении, он этого уловить не мог, но сейчас, когда запах всего один и ветер вместе с мелкими брызгами воды его несёт, это что-то до кожи пером касающееся. Тэхён оборачивается с боязнью, что воин всё же нарушил своё негласное обещание и взглянул в его сторону, но тот как и не шелохнулся. — Я… да, — тихий голос из-за шума разобрать тяжело, но Чонгуку удаётся. — Мне девятнадцать, если это вам важно. — Мне не важно, — отсекает альфа, разглядывая накладывающиеся друг на друга стволы. — Ты можешь говорить со мной не как со стариком. Это не льстит. — Вы меня старше. Мне это важно. Чонгук в ответ лишь хмыкает. Важно — хорошо. Пускай так. Поистине сказать, ему от этого ни горячо, ни холодно. — Тэхён. Ты меня боишься? — вонзается в слух омеги, что тот застывает, обхватив пальцами густые волосы и уставившись в играющую с лучами водную гладь. — Вы спасли мне и моему сыну жизнь, Элой, — Тэхён старается сохранять в голосе хоть какую-то уверенность, но выходит плохо, когда обнажённый стоишь по пояс в воде, а сзади сидит огромный воин некогда враждебного клана, от которого можно ждать всё что угодно. — У меня к вам лишь уважение. Ни страха, ни симпатии. Я попросту не имею на те чувства права. — Чушь, — снова грубеет его тон. — Ты не обязан чувствовать ко мне хоть что-то: будь то ненависть, уважение или симпатия. Но прав на чувства тебя никто не лишал. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя в чём-то должным мне, — он резко обрывает собственное желание обернуться, поморщив лицо. Элой не скажет, что прекрасно чует его страх каждый раз, его смешанный с отвращением страх. Пускай Тэхён сам выбирает, о чём захочет дать ему знать. Чонгук рассуждает именно так. — Ты должен только своему сыну, как родитель. Когда я говорил о благодарности, имел в виду случай, а не себя. Я хочу, чтобы ты это понимал. — Почему вы так внезапно ведёте себя совсем иначе? — спросил бы Тэхён, будь он сейчас хоть немного смелее. Но он правда заметил это. Элой ныне другой. Не тот, кто внушал страх любым своим движением в первую ночь, а тот, кто говорит всё прямо, чтобы он просто не надумывал лишнего. Как из всей этой вереницы его личностей выудить настоящую — для Тэхёна загадка, но та, какой тот сейчас живёт, нравится ему куда больше.∞∞∞
Svanrand — Heilung.
Белый волк ходит из стороны в сторону по каменистой скале, оголяя острые зубы в утробном монотонном рычании. Нос враждебно опущен к земле, а прищурый волчий взгляд гневно потерян. Где-то вдалеке на вершинах виднеется поселение Илахи. Дым от костра плавно улетает в рассветное небо. Поодаль, сгорбившись, сидит старый волк, старейшина. Он с огорчением опускает глаза, мысленно произнося молитвы одна за другой, взывая к Истинной Матери. Ближе, рядом с разгневанным новоиспеченным вожаком стоит миниатюрный волк. Белая шерсть длинная и местами на животе и лапах подмерзшая. Глаза его тускло-голубые, почти белёсые, беспокойно следят за вожаком. Шерсть на холке от боязни встаёт дыбом. Уши с еле заметными кисточками прижаты к голове. — «Джин, пожалуйста, не горячись» — чуть ли не скулит, пытаясь приблизиться к вожаку. Джин тут же громко на того рявкает, сделав в его сторону выпад, и наполненными кровью глазами в его смотрит. Тот от страха голову опускает, взгляд в камнях прячет, скулит виновато. — «Эта шавка посмела перечить мне. Он посмел проявить неуважение к Богине. Испоганить мои планы. Ты хочешь, чтобы я забился в угол и заскулил, как последняя зашуганная божья тварь, Чимин? Хочешь, чтобы был таким же ничтожным как ты?» — громкий бас Джина чуть ли не рвёт разум омеги. Чимин ложится на камни и принимается прятать уши лапами, скулит всё громче, а вожак только давит сильнее, звон в голове одним взглядом вызывает. — «Не смей меня успокаивать, тварь» Джин оставляет омегу, громко выдохнув тому в морду, и отходит обратно, ставит лапу прямо на край и разглядывает густой лес у подножья скалы. Ветер бьётся об массивную фигуру, треплет белоснежную шерсть. Там, на середине обрыва, лежит застрявшее в камнях скалы тело некогда белого волка. Вожака. Отца и благоверного. У того сквозь дырявую шкуру видны кости. Падальщики делают своё дело, как того и желал новоиспеченный вожак, отдавший приказ выкинуть к подножью тело своего соперника. Лишить того любых почестей. Старейшина к Чимину прихрамывая подходит, носом в шею упирается, почти неслышно скулит, пытается сына своего успокоить, пожалеть. — «Я знаю, кто это» — произносит старейшина, и глаза сына на него сразу с неподдельным испугом глядят. — «Этого воина назвали Элой» — «Элой?» — заинтересованно разворачивается вожак. — «Главный воин клана Скарлет» — тон старейшины такой, будто эти слова произносить он вовсе не хочет, но долг его заставляет. — «Он служит этому клану всю жизнь. Его не разбить, господин. Забудьте» — «Я сам решу, кого смогу побороть, а кого — нет» — волк медленно идёт в сторону старейшины, переставляет лапы увесисто, но тягуче, а острыми глазами кости ломает, трёт суставы друг об друга. — «Я шкуру с него спущу и заберу своё. Этим грязным тварям под светом Истинной Матери не место, и ты мне в этом убедить клан поможешь» — «Джин, ты ведь… ты же не собираешься вновь развязать войну между кланами?» — едва слышно спрашивает омега, всё прилипший к камням, не находящий в себе сил встать после той боли. Глубоко голубые глаза волка впиваются с изрывающей изнутри болью в чужие. Если Истинная Матерь решила дать ему такое испытание, решила узнать, через что он сможет пройти, значит, такова воля божья. Если Богиня решила, что боролся он ещё недостаточно, что сил ещё слишком мало вложил, что отдать всего себя должен, Джин положит к её ногам тысячи душ, чтобы забрать всего одну. Если так решила Богиня, он услышит. А если не её это голос вовсе, сам завоет, взывая к воле фьордов Истинной Матери. Он — её избранник. Она его ведёт.∞∞∞
Элой недавно вернулся с вечерней охоты. Тэхён всё это время провёл в хижине, ходил кругами, показывал сыну быт клана Скарлет из окна, а сам думал только о том, как бы заглушить мысли, в которых он неосознанно вспоминает всё произошедшее. Не может он взять и забыть. Когда воин со своими преемники показался из-за ворот, младенец сразу стал тянуть к его фигуре вдалеке руки. Тэхён сам поначалу не заметил, а он — да. — Ты так и не поел? — собирая густые недлинные волосы в ладонь почти на макушке, Чонгук обвивает их несколько раз тканевой лентой и затягивает, перетянув оба конца. — Нет, — покачивая младенца, сидя на скамье, Тэхён легонько похлопывает того по боку ладонью. На нём белая ряса до пят с запа́хом, повязанная сплетённым из верёвок поясом на талии, отданная ему Элоем после водопада. — Хорошо. Мне стоит лично контролировать твоё питание, чтобы ты был здоров и мог кормить ребёнка, — словно проговаривая вслух мысли, альфа закидывает в печь нарубленные дрова, но в один момент останавливается. Он подумал, что стоило бы оставить очаг, чтобы по приходу в хижине было тепло для Тэхёна и младенца, но вовремя вспомнил. — Тебе бывает холодно? — Что? — Тэхён вновь задумался о непонятной смене в поведении альфы, потому почти потерялся в его словах. — А… не припоминаю. Мы плохо ощущаем температуры. Я понимаю, что холодно, а что — горячо, но температура должна быть неимоверно ярко выражена, чтобы я почувствовал дискомфорт. За век на вершинах наш клан приспособился, притупив некоторые чувства.Howls the Wolf (Moll's Song — Wolf Run Free) — Kíla.
— Ясно, — обратно отбрасывает полено Чонгук и подходит к двери, приоткрывая её. Оттуда уже слышен смех, пение и громкие разговоры. — Идём, Тэхён. — Куда? — Отдыхать, Тэхён, отдыхать, — альфа подзывает того рукой, и Тэхён несмело за ним следует. Большой костёр достаёт языками пламени, казалось, почти до тёмных-тёмных небес. А там, сверкая от света луны, играют звёзды. Тёплым светом огня освещённая земля. По ней бегают дети: смеются, делают круги вокруг родителей, которые тех с шуткой ругают. Элоя детские крики встречают. Волчата пробегают меж его ног, радостно лают. Дети, что ещё не научились перевоплощению, обнимают, виснут на сильных руках, что от земли их поднимают. Они с любопытством и неким стеснением засматриваются на омегу позади воина, пытаются заглянуть в пелёнки. Тэхён как-то нервно взглядом бегает, побаивается. Непривычно ему. Элой снова того рукой подзывает и усаживает на лавочку из бревна, а сам отходит к вожаку у большого котла. Тэхён глубоко вздыхает, набирается какой-то призрачной смелости и рассматривает оборотней, собравшихся вокруг костра и снующих туда-сюда с деревянной посудой. На лавочке напротив он замечает Юнги. Тот с улыбкой разговаривает с другими. Рядом с ним сидит чёрный волчонок, Хосок, его голова лежит на коленях омеги, а глаза устало моргают, словно он вот-вот упадёт в крепкий сон. Юнги ласково поглаживает мягкую шерсть на макушке и играется пальцами с острыми ушами. Омега замечает взгляд Тэхёна. Сразу машет ему ладонью добродушно, а тот в ответ неуверенно кивает. Оборотни вокруг на него не косятся. Если и замечают в этой суете, то лишь солнечно улыбаются и приветствуют. Тэхён не понимает. Он правда не понимает. Это всё чужеродно. Так быть не должно. Он — чужак. Он — Илахи. Почему они так себя ведут? Почему вот так просто готовы принять? Такого быть на божьей земле не может. Тэхён хочет верить в эти искренние лица, в их любовь, но больше верится в сказку, чем в действительность. — Как ты, Тэхён? — ласковый голос женщины не резок, несмотря на неожиданность. Сонья присаживается рядом с омегой и тепло улыбается младенцу в его руках, коснувшись чужого плеча. — Мне совсем не близки ваши традиции, но я буду стараться познать их, — произносит Тэхён, и Сонья бархатно смеётся. — Теперь наши традиции — твои традиции. Я рада, что ты потихоньку вливаешься. — Госпожа… — Просто Сонья. — Сонья, когда происходят молитвы? Я буду молиться вместе с вами, тогда было бы легче примкнуть к культуре. — О нет, Тэхён, — с добротой усмехается женщина, показывая омеге ладонью на окружение, — оглянись вокруг. Разве мы похожи на тех, кто падает на колени пред божеством? Вы молитесь Богине, потому что она божество, потому что, по вашим писаниям, она создала всё живое и наш дом. Вы молитесь Богине, потому что кто-то когда-то сказал, что так надо. Вы верите в Истинную Матерь, а мы верим лишь в матушку природу, Тэхён. Мы верим в неё, потому что она нас окружает, она нас любит, она даёт нам еду, кров и хранит нашу жизнь, оберегая от всего внешнего. Мы берём её блага и просим за это прощения. Она нас прощает и лишь поэтому мы всё ещё здесь. Она любит всех нас, даже тех, кто ей предпочитает другую. Мы ходим по её рукам, Тэхён, — Сонья гладит морщинистой рукой белокурые волосы омеги и щелкает младенца по кончику носа, напоследок ласково проговорив: — Отдыхай. Через меньше пяти минут времени у котла появилась Сонья и призвала начать ужин. Оборотни сразу собрались вокруг костра. Тэхён изумлённо стал наблюдать за тем, как омеги рассаживаются по скамьям, а альфы будто бы привычно и с радостью находят место у их ног, прямо на тёплой от огня земле, приобнимая колени своих благоверных. Даже старики не становятся исключением. Тэхён растерянно оглядывается на сидящих рядом с ним влюблённых, детей альфы с любовью сажают на колени к омегам, а он только непонятливо глядит на Элоя, что стоит за левым плечом Соньи, рядом с Намджуном. Чонгук в ответ не менее непонятливо вскидывает бровями в немом вопросе, а Тэхён тут же тушуется, придерживая заинтересованного огненным языками младенца. — Как я вечно вам говорю, идеальных дней не бывает, но я хочу верить, что сегодняшний был для вас хорошим, а завтрашний станет ещё лучше, — оглядывая каждого Скарлет и сложив руки в один цепкий замок, женщина с теплотой оборачивается на вожака, предоставляя ему слово. — Мы сделаем всё для этого ради благополучия нашей стаи. Будем едины в благодарности за этот день, верно? — только успевает договорить Намджун, как вся стая восторженно взвывает. Когда к котлу начинают стекаться оборотни, Тэхён подрывается с места. Он омега. Он должен подать еду альфе, показать свою верность ему и заботу о союзе. Но не успевает он и шага сделать. Чонгук мягко кладёт ладонь ему на плечо и тянет присесть обратно. Тэхён, бегая по его совершенно спокойному лицу растерянным взглядом, слушается и тут же с удивлением смотрит на его руки, в одной из которых миска с аппетитным рагу, а другая ненастойчиво указывает на любопытно разглядывающего альфу ребёнка. Что это означает — он понимает плохо. Будет вернее сказать, что не понимает он ровно ничего. Когда оглядывается вокруг, видит, что альфы приносят своим благоверным ужин. Даже где-то там Ульф с любовью протягивает миску с гордостью выпрямившему спину Северусу, а вот совсем недалеко Хосок бежит к Юнги. Намджун тянет еду сначала одному, потом другому. Это сон? Он умер в ту ночь и попал в параллели между мирами? Всё больше похоже на издевательство над ним. На одну сплошную шутку. Это высмеивание традиций Илахи? Что это всё такое? Чонгук, заметив полное замешательство, присаживается пред ним на корточки и зачёрпывает немного овощей из миски, проигнорировав куски мяса, а потом протягивает омеге. — Не хочешь доверять мне своего сына — хорошо, но поесть ты должен. Алые глаза альфы на свете костра переливаются. Тэхён заглядывает в них с недоверием, а Чонгук терпеливо держит перед ним ложку и взгляда от глаз не отводит. Держать ребёнка ему тяжело, а одной рукой — ещё тяжелее. Но воину он его не отдаст, ложку из чужих рук взять тоже не в состоянии. Выход один, на который альфа, видимо, и рассчитывает. Ничего, это меньшее из зол. Тэхён нерешительно приоткрывает губы, и Чонгук заботливо отдаёт ему еду. Элой буквально кормит его с ложки, ещё и мясо специально выбирает, зная, что тот ему будет не рад. Хотя единожды он всё же ему кусочек предлагает, но Тэхён мягко качает головой, и Чонгук не настаивает. Младенец, которого всё это время омега развлекает щекоткой, заинтересованно и с приоткрытым ртом наблюдает за каждой ложкой, а Элой его ещё и с шуткой дразнит. Когда овощей в миске не остаётся, Чонгук без промедлений собирает всё мясо в ложку и за пару подходов съедает. Той же самой ложкой. Тэхён, дожёвывая остатки, почти ему что-то возразил, но альфа невозмутимо встал и ушёл оставить миску в бочке с водой. Это признаки отсутствия всяких манер или…? Или что? Другого варианта нет. Тэхён забылся. Да, он правда забылся, почувствовав себя тепло? Что такое тепло он тоже не очень хорошо понимает, но, наверное, именно это. Беспокойство его почти на тот момент оставило. Колючие воспоминания забылись почти на мгновенье. Но за это он ещё сам себя накажет.∞∞∞
Под звёздным небом, на самой близкой к нему вершине во фьордах, загораются совсем тусклые факела, расставленные вдоль начерченной белой краской дорожки до выбитого из камня трона. По бокам по два стула. На них гордо восседают патриархи, возвышая сложенные лодочкой ладони к небу и шепотом произнося молитвы к Истинной Матери. По краям дорожки на коленях сидят Илахи. Нога вожака ступает на путь, и они падают лбами к холодному камню. Их руки ложатся по краям. Каждый шаг вожака едва ли не касается их. Омеги монотонно воспевают вожака и Богиню, что его избрала, как только тот разворачивается лицом к Илахи. Джин прикрывает веки, запрокинув голову назад, показывая Истинной Матери лицо её сына. Ветер завывает, поднимая собой белоснежные пряди. Плечи припорошены снегом. Расписанными красками ладонями Джин сжимает увесистый кулон с выбитым солнцем и, когда патриархи единовременно с омегами замолкают, закончив молитву, целует его, опускаясь на свой трон. Только вожак коснулся холодного камня, омеги торопливо разбегаются, подавая своим благоверным ужин. Но никто не торопится притрагиваться к еде. Не смеют, пока вожак не позволит. К Джину подбегают трое омег и, склонившись к земле, протягивают ужин. Их аккуратные руки он презрительно рассматривает и выбирает те, на каких больше украшений, какие миниатюрные самые. Остальные омеги разбегаются по местам, а тот, чей дар был принят — Чимина, сына старейшины — с позволения вожака остаётся стоять по его правую руку, всё так же склонив голову. Джин, отхлебнув водянистую похлёбку, даёт разрешение, и лишь тогда Илахи позволяют себе ужин.∞∞∞
— Почему всё так? — едва решившись, спрашивает почти шёпотом Тэхён, проходя в открытую специально для него дверь хижины со спящим младенцем на руках. — О чём ты? — аккуратно прикрывая за омегой дверь, Чонгук распускает волосы и перекидывает одну ногу через скамью у стола, устало облокотившись на него рукой, которая теперь придерживает тяжёлую голову. — Об ужине, — омега заботливо укладывает в одеяла ребёнка, всё тщательно поправляя. Чонгук за этим с интересом наблюдает, хоть и моргает уже еле-еле от усталости. — У Илахи всё иначе, — Тэхён залезает на постель, прислоняется спиной к стене и, приобняв рукой сына, глядит на освещаемую только одинокой свечой фигуру Чонгука. — В Скарлет нет места подчинению, поклонению и всему, что хоть немного на то походит, Тэхён. Это традиции. Уважение, защита и любовь. Альфа отдаёт омеге всё, что имеет: своё сердце, душу и силы, а в ответ получает его благосклонность, поддержку и, может быть, дитя. Если говорить об ужине, то вожак подаёт еду тем, кто ещё не нашёл свою любовь, подставляя своё плечо. Так было всегда. — Уважение — это другое, — Тэхён искренне в это верит. — И что это, по-твоему? — ничуть не раздражаясь, уточняет Чонгук. — Это полное вверение омеги себя Богине, общине, вожаку, благоверному. Вверение тела, мыслей и сердца. Вверение права всем этим распоряжаться. — Я бы назвал это рабством, Тэхён, — хмурится альфа. В тоне слышатся нотки раскалённой стали. — Не хочу задеть твои чувства, но ничего подобного в нашем союзе и быть не может. — Не говорите так, будто этот союз что-то значит для вас, — почти мямлит куда-то себе в грудь Тэхён. В голосе альфы действительно слышно раздражение. Но почему? Потому что он поделился культурой своего клана? Элой так нетерпим к Илахи? Зачем тогда спросил? В дверь быстро стучат, ответа не ждут. Она приоткрывается, и голова Намджуна показывается в щели. — Юнги. Ты должен услышать, — вдруг опомнившись и кивнув омеге, уверяет Чонгука вожак. Тот без промедлений поднимается и идёт за Намджуном. Не сказав ни слова, ни взглянув и не ответив. Значит это только одно — Тэхён прав. Он так считает. В целом в этом нет никаких сомнений и быть не может. Они не влюблённая пара, какой многие их считают. И, как сказал сам Элой, они не обязаны чувствовать друг к другу хоть что-то: и любовь в том числе.∞∞∞
— Беда! Беда, Элой! — при первом же взгляде бросается на альфу Юнги, вцепившись тому в плечи. Намджун застывает прямо позади Чонгука, придерживая ткань шатра и впуская ночную лесную прохладу внутрь. У Юнги до ужаса беспокойный вид. Такой, будто тот воочию завидел самого Дьявола. Элой хмурится, тяжело вздыхает и протирает ладонью глаза, двумя руками подняв омегу с места и передвинув в сторону, чтобы впустить Намджуна. — Что успело произойти за десять минут нашей разлуки? — с мельком проскочившим раздражением спрашивает Элой, присев на стул рядом со столом, заставленным чашками с ароматным травяным чаем. — Я отвёл Хосока спать. И сон так сильно ударил мне в голову, что я всего на мгновенье уснул, присев рядом. — И что в этом ужасного? — Я увидел Илахи. На вершине стоял огромный белый волк, — с широко раскрытыми, бегающими глазами тараторит Юнги. — Он завыл и скала начала обваливаться. Гигантские глыбы льда и камни полетели вниз, к подножью. Потом громом разразилось небо и стало падать вниз. Скарлет стали разбегаться, прыгать в воду, пытаться убежать, падать в истерике. И конец. Наступил конец всему! Чонгук с ровным лицом лишь ещё раз глубоко вдохнул, зажмурив глаза. Намджун, заметив весь скептицизм на лице воина, хлопнул того по плечу для бодрости и кивнул Юнги: — Скажи ему главную деталь. — У Илахи на шее был тяжелый кулон. Солнце. Во мгновение, когда разразился гром, солнце на кулоне треснуло, а у волка с глаз полилась кровь, но он только пуще прежнего гневался. — Узнаёшь? Чонгук вмиг сильнее мрачнеет, притупив взгляд. Кулон с выбитым солнцем. Он был на шее у новоиспеченного вожака Илахи. Откуда об этом знает Юнги, чтобы снова что-то выдумать? Намджун каждый раз верит снам Юнги, верит в его заверения о том, что они вещие. Чонгук же воспринимает того скорее как чудаковатого из-за своего происхождения мальца, но сейчас… всё похоже на правду. — И что это может значить? — поддавшись, интересуется Элой. — Не уверен, — Юнги задумчиво шагает до стола, прикусывая зубами кольца на указательном пальце. — Точно ясно, что этот волк зол. Так сильно зол, что желает смерти всего Скарлет. Но если говорить конкретнее… я не знаю. Ты понял, кто это? — Увы, да, это тот, у кого из рук я забрал Тэхёна. Новый вожак Илахи. Он победил прежнего в поединке и взошёл на вершину, — морщины на лбу быстро набирают свою ясность. Юнги удивлённо приоткрывает рот, всё стараясь соткать в мыслях точное предположение. — Он хочет тебе отомстить. И я уверен, что отомстит, — будто прощаясь с умирающим, произносит Юнги, положив на плечо воина ладонь. — Это всего лишь сон, — отмахивается Чонгук, тут же подорвавшись и без прощаний покинув шатёр.Ella — Gustavo Santaolalla.
Чонгук глотает все эти поганые чувства. Проглатывает насильно, сдерживая все рвотные позывы. Это слишком много. Чересчур много чувств для того, кто давно их не испытывал или не испытывал вообще никогда. Чонгук минует хижины, толкает тяжелые ворота и выходит в лес, заходит прямо в густые заросли деревьев, переступает через ветви, корни и камни. Не перевоплощается, чувствуя ладонями каждую трещинку на коре деревьев и каждую мелкую неровность в земле. Нет, он не бесчувственный. И никогда таковым не был. Он попросту многих чувств не знал. И ненавидит чувствовать себя в чём-то неопытным. А когда это ещё и мешается с кучей других неприятных ощущений в груди, то становится и вовсе дурно. Всё жжет, а в голову бьёт в сотни раз больший жар, почти заставляя потерять сознание. Элой выходит на берег. Туда, где лунный свет сверкает на водах фьордов. Туда, где рождена свобода. Вдыхая полной грудью лёгкий, влажный и прохладный воздух, Чонгуку легчает. Упав на холодные камни, альфа ложится, подложив под голову локоть. Веки сами собой прикрываются. Нужно лишь немного подумать, принять решение, успокоиться. Тогда всё будет хорошо. — Ты предсказуем. Намджун. Чонгук в самом деле учуял его ещё до того, как тот решил себя выдать. Вожак становится рядом с лежащим другом, глядит на луну, что всегда висит в небе меж двух долгих гор, и садится рядом. Лёгкие волны мягко шумят, почти касаясь ног. Цикады громко поют ясную лишь им песню. — В чём дело, Чонгук? — взглянув на лицо альфы, освещённое луной и слегка прикрытое тенью ветвей, спрашивает Намджун. — Жалеешь о содеянном? — Нет. Я никогда и ни о чём не жалею. — Я знаю. Но тогда что не так? — Из-за меня всё может обрушиться, упасть и разбиться, — стараясь скрыть всю горечь на языке, проговаривает альфа. — Только из-за моего поступка. Только из-за моих душевных терзаний. — Не стану врать, что твой поступок не имеет последствий. Я говорил тебе, да и ты сам всё понимал. Но раз уж пошёл на это, то будь сильным до конца, Чонгук. Я не виню тебя. Никто не винит. Илахи всегда были враждебно настроены. Однако никто не говорил, что они действительно захотят обрушить на нас свой гнев. Сны Юнги не всегда сбываются, а мы не всегда правильно их понимаем. — Дело не только в этом, — выдыхает альфа. Под веками играют блики и образы. Один образ. Тот самый, который он мельком увидел на водопаде. Изящный, аккуратный, хрупкий. — Тэхён. Он так молод, но в нём столько… я не знаю. Из-за него я чувствую себя совсем щенком. — Он не нравится тебе? Мы можем выделить Тэхёну место в другой хижине, чтобы вы реже виделись. Так он будет жив, ты выполнишь свой долг и не придётся мучиться. — Нет. Всё не так, — Чонгук выпрямляет спину, оперев локоть на своё колено и снова устремив взгляд на луну. — Рядом с ним во мне что-то оживает. Я знаю его всего пару дней, но ощущаю его присутствие родным. Будто в моей жизни он был всегда, как бы я этого ни отрицал. Он красив и определённо очарователен. Что ещё я могу сказать о нём? Ничего. Но всё ещё не могу отделаться от неясного трепета в груди за него и ребёнка. — На моей памяти это первый раз, когда ты мне сам о таком рассказываешь, — с удивлением чешет подбородок вожак. — Если душа тянется — делай. — Это глупо и неразумно. Я не маленький мальчик, чтобы из-за мимолётной симпатии бросаться и признаваться в любви. — О признаниях в любви я не говорил. Но ты не маленький мальчик, чтобы больше сомневаться, чем делать. В нашем возрасте поздно долго раздумывать. Я знаю тебя. И я не ослеп ещё. Ты уже показываешь свои чувства. Просто не сдерживай себя. Дай сердцу делать то, что оно хочет. — Он всё ещё любит его, — вздохнув, произносит Элой. В горле образовался ком. Всё кажется до жути неправильным. Чувства слишком быстрыми, слова неверными, а действия фальшивыми. — Своего благоверного. — Ты — его благоверный, Чонгук, — вожак кладёт ладонь на плечо друга. — И я повторю: ты не маленький мальчик, чтобы сомневаться. В твои годы в нашей стае уже многие имеют по трое детей, а ты боишься сделать что-то не так, впервые почувствовав симпатию к омеге. Чонгук, если он захочет тебя отвергнуть, он сделает это. Твоё дело — идти до конца, где конец — его отказ. С каких пор ты такой нерешительный? Отважный воин, страшащийся отказа омеги — кошмар, — смеётся альфа. — Ты прав, Джун. Ты, как всегда, прав. — Кто бы сомневался, — шутливо толкает друга Намджун.
