семь

      Стоял конец октября. Воздух был влажный, тяжёлый — его можно было почти физически ощутить на плечах, как промокшее толстое одеяло.       В городе в это время было дождливо, серо и тесно; везде были лужи, прохожие, замочив в них ноги, переругивались, обозлённые на погоду, на окружающих, на весь мир. В скверах не гуляли: почти никто не стремился покидать тёплые жилища без нужды.       На даче, конечно, дышалось гораздо легче, дух свободы отзывался в каждом уголке, но бесконечное одиночество не покидало ни на секунду. От праздной жизни чесались руки, и Павел всё чаще убегал в ливень в поле и долго-долго глядел вдаль. Никто не приезжал. Известий тоже не было. А рубашка, мокрая до нитки, неприятно липла к телу, в туфлях хлюпало…       Оставалось только рисовать одни и те же пейзажи, неизменные, и от этого ещё более опостылевшие: всё тусклое, расплывчатое, серое — почти город, но шире, свободнее. Рисовать, чтобы потом, через пару недель, получить от Антона Николаевича сдержанное, надоевшее, но в какой-то степени всё ещё приятное: «Н-да, неплохо».       А Павел ждал. Ждал Танюшу, которая всё обещала приехать с сентября, ждал нерасторопного Сашу, который постоянно находил в своей пыльной канцелярии новые дела…       Павел ждал, сколько себя помнил. В детстве — гимназии, в отрочестве — выпуска, в юности — повышения по службе… и теперь вот, ждёт, когда его навестит хоть кто-нибудь.       Всё чаще в блокноте появились чужие портреты: всегда одно и то же лицо, одни и те же тёмные, как бездна, глаза, одни и те же смоляные кудри. И это было то единственное постоянное, что Павел находил удовлетворительным.       Во дворе залаяли собаки.