семь

— Ничего не получается, — пожаловалась Света. Клавиши, на которые она нажала из досады и злости, незамедлительно отозвались нескладной мелодией. — Попробуй ещё раз, — вкрадчиво посоветовала Таня, вспоминая, как в таких случаях вела себя мама, — сначала. — Нет, — Света покачала головой, — нет у меня таланта.       И ушла, хлопнув дверью.       С этого дня Таня стала думать, что же за зверь такой этот талант. У неё самой его не было: ко всему, чего она добилась, она шла долго и упорно.       Вот у Оленьки, её одноклассницы, талант был. Она прекрасно рисовала и чудесно пела. Она была всеобщей любимицей: картины её постоянно висели в коридорах, а на выступлениях школьного хора её всегда ставили в самый центр. Помимо всего прочего, она была ещё и весьма недурной наружности: глаза, похожие на два синих блюдца, длинные ресницы, аккуратный прямой нос... Словом, Оленька была счастливой обладательницей того, о чём многим девчонкам оставалось лишь мечтать.       Однажды Таня, помогая в библиотеке, не уследила за временем и сильно задержалась. Проходя мимо кабинета рисования, в это время уже опустевшего, она услышала сдавленный плач.       Она хотела уйти домой побыстрее, но какое-то неведомое чувство — может, жалость, может, любопытство — заставило её тихонько заглянуть в класс.       Напротив мольберта, сгорбившись, сидела Оленька. Всегда опрятная, в тот момент она совершенно не походила на себя. Таня смотрела на неё и не могла отделаться от навязчивого чувства, что это не Оленька, а какая-то другая, незнакомая девочка. Руки её и фартучек, у Оленьки всегда накрахмаленный, были перепачканы графитом, волосы как будто потускнели... А лицо! Лицо было обезображено жуткой, непривычной гримасой: она была в истерике.       Таня, чувствуя, как краснеют от стыда уши, поспешила убежать. И ещё долго в ушах звенело негромкое Оленькино бормотание: «Я бездарность... я ничего не могу...»