Конец иллюзиям

Кто я?

Так легко запутаться, ища ответ на этот вопрос. Когда маска прирастает к лицу, к сердцу, к мыслям, я перестаю понимать, каким из своих лиц стоит повернуться к миру. Каким лицом стоит обратиться к зеркалу, чтобы увидеть себя. Я отбрасываю разные тени — я многомерная фигура, и, может быть, каждая грань — это и есть моё лицо.

Ритуал был ошибкой…

Из-за него я перестаю понимать…

Кто я?..

Гениальный учёный, рождённый и проживший много лет на Земле, открывший секрет изменения размера, повелевающий насекомыми, ныряющий в недра элементарных частиц, составляющих весь наш мир…

Или пришедшая с далёких звёзд диверсантка и разведчица, занявшая его место, проникнутая чужими воспоминаниями, захваченная чужими мечтами, силой всаженная в этот паз?

Думай, Хэнк. Судьба Земли висит на волоске, ты тоже за неё в ответе. Ты не имеешь права подвести человечество.

Думай, Крити. Ты должна это для себя решить, от этого зависит твоя жизнь.

Только помни. Он любит тебя.

Ритуал был ошибкой…

***

      Каждый новый день — это маленькое испытание на прочность: не столь своих нервов, сколь правильности расчёта. Хотя нервы тоже попадают под удар.       Подразнив О’Грейди новым костюмом, улучшенным с помощью технологии скруллов, можно было лишь ожидать, что он сорвётся и возьмётся за старое хоть на следующий день. И он не подвёл. Только вечер вторника, а костюма уже нет на месте — лихо, однако, он взял разгон! Прямо накануне собеседования, где ему будут искать замену… Какой будет удар!       Но нет смысла поднимать тревогу, если только О’Грейди сам её не поднимет. Он не дурак, чтобы попадаться кому-либо на глаза после такого, но порой его идиотизм проявляется в самые неожиданные моменты — и это самое опасное. Как опасно и то, что нельзя предугадать, по кому этот идиотизм ударит больнее всего: по нему самому или всем остальным… Этим он опасен не только для ЩИТа, но и для всех, кто решит его использовать — а таких немало. Им сложно по-настоящему управлять, и законно избавиться от него не так-то просто, что сполна доказала миссия «Искупление».       Но авантюра вокруг Муравья — только полбеды.       Когда надо быть начеку и сохранять хладнокровие, обязательно что-то выбьет из седла. Прямо как в это злосчастное утро — одно из редких, когда тоска становится зудящей и надоедливой, когда хочется закусить её чем-то, что может напомнить вкус ягоды т’манджа и заодно заставить людей поморщиться — таким сочетанием они себя не привыкли баловать.       — Право, какое интересное знакомство.       — Взаимно.       Хайд… Он всё понял — моментально разоблачил мелочь, которая всем кажется лишь глупой причудой. В таких ситуациях не бывает мелочей. Он нашёл замаскированную точку соприкосновения чужих миров — болевую точку.       И теперь остаток дня придётся, не выходя из образа, провести с осознанием, что на территории «Веги» буквально ниоткуда появился злейший враг твоего народа, способный разрушить всё.

***

      Всё оставшееся до собеседования время Гилберт не мог найти себе места. Позже он даже узнал через знакомых, куда поселили Эрика, и наведался в его комнату, чтобы разделить с ним вечер за каким-нибудь лёгким развлечением — как бывало раньше, но наткнулся на запертую дверь и тишину. Никто не отозвался даже притом, что боясь, будто Эрик не захочет видеть своего невольного соперника, Гилберт не стал выдавать себя голосом — просто стучал.       «Может, его и правда нет на месте?» — дал себе шанс Томпсон, в глубине души надеясь, что Эрик не принял своё отстранение от роли Муравья так близко к сердцу, что готов был игнорировать кого угодно.       Так ничего не добившись, он черкнул Кристен сообщение на всякий случай. Спустя пятнадцать минут, когда Гил сидел уже у себя, пришёл ответ: «Психанул и исчез после обеда».       — Дело дрянь…       Он не слышал о неожиданном появлении на базе инопланетного гостя, да и не уполномочен был в принципе знать о таком, поэтому не на что было отвлечься от серой безнадёги и постоянно растущего чувства вины. Весь вечер он просидел в темноте, так и не заметив перебои со светом — тревожный звоночек на супертехнологичной базе, где всё должно быть по высшему разряду. Ему хватало собственных тревожных звоночков, заливавшихся в голове нестройным хором уже много дней.       Гилберт вспоминал один вечер времён «Искупления», когда Эрик ещё не знал о своём двойнике и был жив. «Он жив, он тот же самый!» — упрямо перебил он себя же, чтобы хоть немного осветлить мрачные думы…       В тот вечер после настольного футбола Эрик налёг на выпивку сильнее обычного, и потому у него развязался язык: он редко предавался воспоминаниям и тем более жаловался, но в тот день его явно что-то пробрало.       «У меня был лучший друг… Крис Маккарти — я не рассказывал, нет? Да без разницы. Его… чёрт возьми, его порой мне так не хватает! Только он мог меня вытерпеть столько лет… с детства. Сколько раз он меня прощал, даже когда мог совсем отвернуться? А ещё Митч! Лучше б он так и остался для меня приятелем, а не грёбаным маньяком. Я очень не хотел бы это узнать, особенно на своей шкуре! Этот блядский костюм точно того не стоил!..»       Зная его характер, Гил понимал, каким трудом Эрику удавалось заводить и удерживать возле себя друзей. Поэтому бросать человека — не самого безнадёжного! — в изоляции было выше его сил, он действительно хотел помочь, и сейчас, вспоминая тот тоскливый вечер, разрывался надвое от жалости пополам с презрением к себе и к нему.       Тогда Эрик остался без друзей. Сейчас он может лишиться и друзей, и костюма — того немногого, что делало его хорошим человеком и держало на плаву.

***

      Томпсон считал секунды до момента, когда же его пригласят. Незадолго до этого он видел у входа в конференц-зал сурового и серьёзно настроенного азиата, а прямо сейчас в зале сидел самоуверенный белый красавчик из Вашингтона — это всё, что он успел узнать о своих соперниках, которых как будто вовсе не существовало: вся эта затея с новым Муравьём казалась какой-то бредовой постановкой. В глубине души он понимал, что должен отыграть свою роль, ведь и выбрали его не просто так, но душа человека — потёмки, в первую очередь для него самого. Поэтому Гил ни на что не надеялся, а просто ждал, когда настанет его черёд. А дальше — будь что будет.       Когда же его пригласили, первым делом он обратил внимание на Пима — тот выглядел слишком уставшим и рассеянным, хотя не так уж долго шли беседы с остальными кандидатами, чтобы его настолько утомить. Но в его мимолётно брошенном взгляде Томпсон прочитал знакомое чувство: нежелание здесь находиться. Это почему-то придало ему уверенности.       — Опыт с отбором претендентов показал, что обращать внимание исключительно на бойцов — ошибка, — сказала Мария Хилл. Сидевшая в линейку напротив Гилберта непонятная комиссия из пяти членов, из которых он знал дай бог трёх, была похожа на укреплённую линию обороны, которую предстояло штурмовать в одиночку. Хилл была в центре, Пим по левую руку от неё, и он-то казался самым строгим судьёй и вместе с тем — самым слабым звеном.       Хилл продолжила:       — Нам известно, что вы, агент Томпсон, планировали заняться научной работой, посвящённой элементарным античастицам и их взаимодействию с временным потоком. Вы могли бы стать выдающимся учёным, продолжателем дела доктора Пима, имея возможность исследовать квантовый мир непосредственно — с помощью костюма и других технологий ПимТеха.       — Были такие мысли, — ответил Гилберт, смущённо потупив глаза, и после недолгого колебания всё же озвучил то, что хотел оставить при себе: — Вы сказали ровно то, что я когда-то сам думал. Только я эти наивные мечты перерос. Вам не нужен просто учёный. Да и работу я забросил, что тоже должно быть вам известно.       На последних словах его взгляд окреп, стал серьёзен. Сидевшие с левого конца двое мужчин о чём-то коротко перешептались.       Несколько банальных вопросов последовали за этим эпизодом, и Томпсон дал несколько столь же банальных ответов: о верности, долге, ответственности, патриотизме. Между тем он подсыпал в эти банальности щепотку стеклянной крошки, то намёком, то интонацией портя образцовый портрет вечного отличника. Ведь этот отличник должен был заплатить жизнью за своё предательство, а сейчас вынужден докладывать о своей бесконечной преданности делу ЩИТа… Всё это время он следил за реакцией доктора Пима, но тот не дал и шанса: коротко кивал каждому его ответу и не проявлял никакого интереса, пропуская всё мимо ушей.       Но настал интересный момент.       — Как вы вообще попали в ЩИТ? — изумился, может быть, или съязвил почтенный седовласый незнакомец с левого края, когда скрытое самобичевание в речи Томпсона показало наконец свою кислую ухмылку. Гил чуть было не пошёл на поводу у эмоций, но голос разума твердил: на вопрос должен последовать ответ. Он пытался абстрагироваться, и потому с головой ушёл в поиск настоящего, обстоятельного ответа, который — он надеялся — мог помочь ему выбраться из этой ловушки.       — Был один случай в старшей школе на последнем году обучения, — тихо начал он, больше не смотря ни на кого, лишь слегка повернувшись в сторону Пима. — В нашей портлендской школе был один ученик, Майлз, фамилию забыл, к сожалению. Бесконечно одинокий чудак, которому не давал прохода ни один хулиган, и некоторые учителя его не особо жаловали. Я мельком слышал, что из-за травли он ушёл из драмкружка — это было громкое происшествие, тогда какие-то парни испортили целое выступление, чтобы его опозорить. На Хэллоуин он всегда приходил в нелепых костюмах, которые мастерил сам и очень ими гордился, а мои родители каждый раз только сочувственно вздыхали, я тогда ещё не понимал почему. Это всё проходило мимо меня. Я совсем не обращал на него внимания, как и та половина школы, что его не задирала, мне гораздо важнее была подготовка к поступлению в МТИ. Я даже не заметил, что зимой он ненадолго исчез…       Наступил февраль, довольно морозный. В тот день меня подвело самочувствие, я пропустил два урока и уже опаздывал на третий, и мог бы спокойно остаться дома, но очень не хотел пропустить занятие по физике. Как оказалось, я вообще не имел права пропустить тот день — это провидение, не иначе.       Я очень торопился. Коридоры были пусты, возле шкафчиков валялся чехол от гитары. Тогда это показалось странным, но времени думать об этом не было… Пока за поворотом я едва не столкнулся с Майлзом. Он шёл в ту же сторону, я чуть не налетел на него, но успел остановиться. Впереди я успел заметить парочку прогульщиков на скамейке, они почему-то бросились бежать. И только через секунду стало понятно почему: у Майлза в руках был дробовик. Он растерянно посмотрел на меня, его рука дрогнула. Если бы на моём месте оказался кто-то из задир, я уверен, Майлз бы не мешкал, но тогда мы оба застыли на месте. Он был бледный и отчего-то дрожал, явно был перевозбуждён… но на улице мороз, а он одет только в старый лёгкий плащ, наверняка очень замёрз. А в глазах — такой дикий страх… Его было жаль до слёз, и наверное, только поэтому не испугался я сам. Я обнял его, просто обнял, плохо понимая, что делаю. Он был очень холодный… Он тогда растерялся ещё сильнее, а через пару секунд нас окружили уборщик и подоспевший охранник, они вырвали у него из рук дробовик, пока я его не отпустил. Майлз ещё долго плакал и не мог успокоиться до приезда полиции, а я был в прострации, мы оба не понимали, как решились каждый на свой поступок. После того как его забрали, я о нём больше ничего не слышал.       В школе после этого случая меня наградил директор, на церемонии даже присутствовал мэр города, и потому мне открылась дорога в Академию ЩИТа, о которой я раньше даже не думал. Но это единственное, что дал мне случай с Майлзом. Об этом все очень быстро забыли, потому что я был не героем боевика, а просто неравнодушным человеком. У Майлза было всего шесть патронов, ни одной жертвы, ни одного выстрела — какая же это сенсация? Только потому, что всё прошло тихо и очень быстро, история перестала всех интересовать уже на следующей неделе. Нет, не подумайте, что я хотел бы идти к славе по чужим трупам, я вообще не хотел такой славы. Суть в другом: я долгое время думал, что спас Майзла от тюрьмы — и всё, на этом мои заслуги кончаются. Только потом начал осознавать, что шесть неиспользованных патронов — это шесть спасённых жизней. Моя могла быть в их числе, жизнь самого Майлза… Я слышал, часто такие люди напоследок пускали пулю себе в голову. Это всё ужасно, до сих пор кажется ужасным даже после того, как я побывал в настоящей бойне.       Тогда я балансировал на острие иглы. Мне каждый раз страшно представить, что было бы, останься я дома… И больно осознавать, что можно было вовсе не допустить того, чтобы Майлз взял оружие в школу. Я всеми силами пытался отвлечься от этой истории, она — даже она отнимала много душевных сил. Вспомнить, насколько это тяжело, я смог только сейчас, когда мне пришлось спасать Эрика О’Грейди от агента Карсона. Того самого Эрика, у которого вы хотите отнять… Нет, эти истории совершенно не связаны, я зря это вспомнил. Это не имеет отношения к делу. В тот момент я только смог понять, что я не справлюсь с его ролью, что я очень быстро закончусь — толку вам от одноразового героя? Я не тот, кем вы хотите меня видеть, я не выдержу — я уже не выдержал и пошёл против всех ради одного человека, потому что видел перед собой только одного человека. Остальные шесть, может быть, десять или шесть десятков жизней я попросту не осознавал и, наверное, в этот раз совершил промах. Я их не спас, а наоборот угробил. Ходить по чужим трупам из-за своей близорукости выше моих сил! Выберите кого угодно из тех агентов, а ещё лучше — оставьте Эрика в покое… Нет, извините, забудьте, это опять моя близорукость. Я и так много наговорил, прошу прощения. Решать всё равно вам.       Гилберт выдохнул и замолчал, под конец его голос немного охрип, даже заболела челюсть — он отвык так долго разговаривать. Он боялся поднять глаза на комиссию, но боковым зрением заметил, что Пим внимательно на него смотрит, подавшись корпусом вперёд, словно до этого жадно впитывал каждое слово. Слышались вздохи, удивлённое бормотание, напряжение ощущалось кожей — единогласного соглашения можно было не ждать. Мария Хилл понуро сверлила взглядом стол: Томпсон понял, что ей выгодно было бы заиметь в качестве Муравья именно его, замолить, быть может, грешок с О’Грейди, выбрав наконец полную его противоположность во всём.       — Простите, что разочаровал, — напоследок сказал Гилберт хрипловатым голосом и проглотил проснувшуюся скорбь.       — Видимо, решать придётся позже, — утомлённо выдохнула Хилл и исподлобья посмотрела на своего кандидата. — Мы свяжемся с вами, агент Томпсон.       — Да что тут решать? — раздражённо бросил Хэнк Пим. Остальные зароптали, Гилберт встал, Хэнк тоже и сказал, обратившись к нему: — Пойдёмте, я хочу поговорить с вами наедине.       В этот момент сердце совсем ушло в пятки.

***

      — Это было недальновидно… С какой-то стороны даже нетактично. С нами сидели два федерала и один представитель какого-то там совета, — спокойно, даже с ноткой беспечной развязности говорил Пим, потягивая кофе из одноразового стаканчика. — Но твоя история очень поучительная.       Гилберт слабо усмехнулся. До этого, взяв в автомате кофе, Пим настойчиво усадил его рядом с собой на диванчике в просторном коридоре, намереваясь о чём-то поговорить, и подозрительно быстро стал к нему дружелюбен.       — Федералов она точно не впечатлила, — сказал Томпсон и подался вперёд, опершись руками на колени. — Ведь тогда ничего не произошло… И слава богу! Люди не ценят, когда ничего не происходит, потому что не видят жертв, не видят цену, которую могли бы заплатить — и им кажется, что всё даром. Пусть дальше так думают. Не в моих силах рушить иллюзии, которыми охвачен весь мир.       — Это точно, — ехидно протянул Пим. — Для мира настоящие герои те, кто роняет города с небес и позволяет исчезнуть половине вселенной, зато громко и с пафосом разрушает оставшееся во имя будущего мира. Совсем не те, кто способен задушить опасность в зародыше.       — Доктор Пим, — с мягкой укоризной в голосе сказал Гилберт, — вы же не Мстителей хотели со мной обсудить, верно?       — Верно… Касательно главной темы — я не хочу давить на тебя, я заметил, как ты пытаешься откосить. Если для них мой голос что-то решает, тебя я точно отправлю отдыхать. Но… — Он ненадолго примолк, задумался, вертя в руках опустевший стаканчик, а потом отрешённо заговорил, будто уже всё равно, слушает ли его собеседник. — Признаться, они давят и на меня тоже. Да, моё имя звучит громко, но здесь я тоже нахожусь не по своей воле. Федералам очень хочется запихнуть в мой костюм послушного бойскаута, который готов своим телом закрыть гранату, словно Капитан Америка… Ты попал в точку. Они хотят близорукого героя, но такого, чтобы в его поле зрения были лишь приказы и ведомое только им общее благо, а не человеческая жизнь. Иначе выйдет ещё один отступник, прямо как Капитан Америка.       — Уже вышел, — грустно съязвил Томпсон. — Мне, конечно, очень льстит такое сравнение, но я…       — Льстит? — усмехнулся Хэнк и поморщился. — Хорош образчик, лицо страны! У лица настоящей Америки должна быть смуглая кожа и орлиный нос, но, конечно, Стив Роджерс не виноват, что его предками были любители геноцида, которые решили, что этот континент должен принадлежать им! Если б только и сейчас нам было действительно чем гордиться, кроме развязывания войн по всему миру и детишек с дробовиками, мне бы тоже польстило… — Заметив недоумение в глазах Гила и даже тревогу, он поджал губы и спустя время продолжил более мирно: — Извини, просто мысли вслух. Порой начинаешь немного по-другому смотреть на мир, покатавшись на межконтинентальной ракете во время холодной войны. — Он положил Гилберту руку на плечо и заглянул ему в лицо. — Кстати. Тогда ведь тоже ничего не произошло. А уж эта история никого даже не начинала интересовать.       После этих слов Томпсон не смог сдержать тёплой доверительной улыбки. Некоторое время они молчали, но вскоре сам собой напросился вопрос:       — Доктор Пим, но решение о костюме всё равно придётся принимать… Пожалуйста, только честно, какой вариант лучший для вас?       Он раздумывал недолго:       — Статус-кво. Потому что я уже не хочу ничего решать, с каждым днём я всё больше убеждаюсь, что мир обречён — так какая разница? Выбирать придётся, да… Мне представили ребят: великолепных разведчиков, опытных спасателей, солдат — словно они хотели заставить меня сомневаться даже в Лэнге. Шутка в том, что вы все делите шкуру неубитого медведя, и как бы ни захотели федералы за компанию с Хилл, на реальном положении дел это не отразится. У судьбы свои планы.       — Зачем тогда это всё? Бестолковые разговоры…       — Не такие уж они и бестолковые, — возразил Пим. — Так проще отловить ментальные проблемы, узнать человека получше, чем во время тренировок. В прошлый раз мы чуть не выбрали агента Карсона — можешь представить? Что бы тогда повидал мой костюм… — он помотал головой, в изумлении вскинув брови. — Как бы то ни было, О’Грейди спас всех от Муравья-психопата, стоит отдать ему должное.       — Спасибо, что даёте ему шанс, — слегка замявшись, сказал Гилберт и поправил очки. — Я имею в виду Эрику.       — Да не за что…

…Он подаёт хорошие идеи. На самый крайний случай…

      — Простите, что вы сказали?       — Что? — рассеянно спросил Пим. — Не обращай внимания, мысли вслух. Меня сегодня очень утомили, не спасает даже кофе. — Он усмехнулся и показал стаканчик: — Бурда какая-то, как вы это пьёте?       Томпсон недоумённо пожал плечами: он него как будто ускользнула нить разговора. Между тем Хэнк смял стаканчик и невозмутимо продолжил:       — В случайно попавшейся забегаловке я нашёл настоящее сокровище. Тот кофе с горячим, кажется, шоколадом — это поистине волшебство… Одна из лучших вещей на этой планете. А пока не закроется контракт со ЩИТом, мне и шагу ни ступить за пределы «Веги», поэтому приходится пить всякую дрянь… Но закончится всё скоро. Нам с тобой не стоит отчаиваться.       Он неспешно встал с дивана и оглядел коридор, заложив свободную руку в карман. Что-то странное повисло в воздухе, и Томпсон тоже это почувствовал. Только потом глаза смогли различить мерцание всех ламп. Люди в коридоре стали притормаживать, оглядываясь по сторонам и обмениваясь недоумёнными взглядами. Миг — и все лампы потухли, медленно опустилась тишина в тусклом свете пасмурного дня за окнами.       — Но я имел в виду совсем не это, — растерянно усмехнулся Пим. — Нарочно не придумаешь… Видимо, что-то серьёзное, я должен идти. Было приятно узнать тебя поближе.       — Взаимно… — заторможенно кивнул Гилберт и проводил взглядом его стремительно удаляющуюся фигуру.       Через несколько секунд свет загорелся вновь, восстанавливаясь лениво и с пробуксовкой, и на фон вернулся лёгкий рабочий гул всех электроприборов, прежде незаметный привычному уху. Ясно было одно: случилось что-то действительно серьёзное.       После этого перебоя все агенты стали суетливее, но Гилберту теперь абсолютно всё равно. У него закончились силы, если они ещё оставались, и сейчас он ощущал, как мозг уходит в анабиоз. Ещё не дойдя до комнаты он начал нервно развязывать галстук — принарядился, чтобы усилить эффект своего позора, и теперь воротник почему-то начал его душить.       Попав «домой», он окинул невнимательным взглядом пустую комнату и вздохнул в тоскливом одиночестве, давая мебели и небрежно сложенным вещам необычное обещание:       — Я сегодня точно напьюсь.       Согласное или, быть может, осуждающее молчание стало ему ответом. Томпсон его внимательно выслушал и хотел было рухнуть на кровать, как вдруг странный стрекочущий звук заставил его вздрогнуть, а через секунду на него неожиданно налетели со спины.       — Гил, ты молоток! Обожаю тебя!       Томпсон даже вскрикнуть не смог, захлебнулся воздухом от резкой хватки — и только потом узнал голос Эрика.       — Что ты творишь?.. — только и смог он пролепетать слабым голосом, когда объятия разомкнулись и Эрик в костюме Муравья оказался уже перед глазами.       — Что ещё я могу творить, чувак? — в весёлом возбуждении воскликнул О’Грейди. — Да какая разница? И без меня столько всякой херни происходит — свихнуться можно!       Гилберт, ещё плохо соображая, оглядел его костюм с головы до ног, а через секунду, как только Эрик что-то нажал в основании шлема, эта высокотехнологичная броня как будто испарилась, а сам шлем остался у старого хозяина в руках.       — Фу-ух, как я задолбался, ты бы знал…       — Ты… опять? — показав взглядом на шлем и в смятении потирая холодные пальцы, спросил Томпсон.       — Не опять, а снова. — Эрик отложил шлем на кресло, на спинке которого висела тёмно-синяя спецовка, и поправил свою футболку. — Если у тебя проснётся жажда власти, можем устроить битву за костюм, победитель получит всё! Так будет честнее, — задорно сказал он, небрежно указав на шлем, и прошёл чуть дальше в комнату.       Гилберт улыбнулся:       — По правде говоря, мы с тобой, точнее, с двойником вместе тренировались, так что некоторые твои приёмы я знаю. На лёгкую победу не рассчитывай.       — О! Ты ещё не до конца умер внутри, это радует, — бодро заключил Эрик, сложив ладони, и направил жест в сторону Томпсона. — К главным новостям: я был на ваших посиделках, как истинный хозяин положения, наблюдал за вами свысока, делал выводы, и выводы неутешительные — кроме того, что ты красавчик и меня, конечно же, не сдашь.       — Эрик, — перебил его Томпсон, и снова его голосом завладела усталость. — Пойми, я так больше не могу. Я никого не буду сдавать, но и покрывать кого-либо в ущерб себе тоже не собираюсь. К тому же, кажется, доктор Пим всё знает.       — В смысле? Знает и до сих пор не поднял тревогу? Я, может, не самый важный человек на этой базе, да и Хайд перетянул на себя внимание будь здоров, но я ожидал каких-нибудь телодвижений хотя бы на второй день. Впрочем, мне ли жаловаться, что меня не начали искать?       — Постой-постой. Какой ещё Хайд?       Эрик на секунду замер, и его лицо осветилось нетерпеливой предвкушающей улыбкой.       — Охо-хо, это очень долгая история!       — В ходе которой окажется, что ты мне врал? — мрачно, но беззлобно и даже смиренно сказал Гилберт.       — Ну… Не без этого, — скользко ответил Эрик и сам слегка изогнулся, но быстро замял вопрос: — Так что там с Пимом? Почему ты уверен, что он в курсе?       — Наверное, ты и сам всё слышал, — кивнув на оставленный шлем, сказал он. — Статус-кво и прочее… Но вообще доктор Пим очень странно себя вёл, я до сих пор в растерянности. От общения с ним я, честно, ожидал совсем другого.       — Старика можно понять, от квантовой физики легко может крыша съехать — я видел эти ваши кварки вживую, и они такие же страшные, как и учебники про них. Хотя с чего он вдруг про геноцид заговорил?.. И правда странный. Но вряд ли он настолько меня полюбил, что всерьёз бы доверил костюм мне: для этого вообще надо быть отбитым наглухо! Так что он скорее всего просто не заметил пропажу, вот и всё. Если б я ещё неделю по щелям тут лазил, он бы хватился меня, только когда победителю в этой самодеятельности вручить было б нечего. Всем насрать.       — Как знаешь. — Гилберт вздохнул и потёр переносицу. — Но не говори так про себя, пожалуйста.       — Как не говорить? — усмехнулся Эрик. — В кои-то веки честно? Тебе не угодишь.       В ответ он промолчал, баюкая внутри себя одну печальную мысль. Лишь потом тихо спросил:       — Ладно, расскажешь про Хайда?       — Лучше показать, но я потерял его из виду, куда забрали — не знаю, — мирно и беспечно сказал Эрик. — Раньше я не мог о нём рассказать, потому что не имел права выдавать кому-либо инопланетные гостайны, но раз он теперь объявился собственной персоной… Вот, кстати, смотри, какая штука! — На этих словах он снял с руки часы на чёрном ремешке, дисплей которых был разбит, и снял заднюю крышку. Там обнаружился не часовой механизм или микросхемы, а источающий слабое свечение голубовато-прозрачный осколок. — Уж не знаю, что оно должно делать: воскрешать из мёртвых или в принципе исполнять желания, но у меня пока ничего не вышло. Если б вышло, я бы уже где-нибудь на пляже откисал.       Гилберт аккуратно взял у него из рук часы и всмотрелся в осколок. Такого прежде не доводилось видеть, и потому не было никаких представлений ни о возможностях, ни о потенциальной опасности осколка. Лишь умильным казалась его форма, напоминающая сердце.       — Увидишь синего чувака — знай, это Хайд. Он тоже немного… странный. Но пока ничего плохого натворить не успел. — Эрик ненадолго задумался и затем подтвердил: — Да, точно не успел. Хотя с ним лучше поаккуратнее, просто на будущее.       — Эрик, постой… Так и должно быть? — взволнованно спросил Гилберт, когда осколок в часах начал светиться сильнее.       — Секунду, — пробормотал он, подняв указательный палец, и подобрал из кресла брошенный шлем. Только после этого осмелился подойти ближе и взглянуть. — Я не знаю.       Гил бросил часы на стол и отшатнулся в сторону двери. Яркость нарастала, послышался лёгкий электрический треск, вокруг снова погасли лампы и отключились приборы. Эрик и Гилберт переглянулись и не сговариваясь ринулись к выходу, но в ту же секунду всю комнату охватил лазурный сияющий купол, растворив под собой стены. А за этим куполом словно разверзлось пространство, и тёмно-синяя даль дышала свежим холодом сквозь тонкую энергетическую завесу.       Эрик, в страхе замерев на месте, прошептал:       — Гил, дружище! Если мы сейчас умрём… Прости, что я тебя втянул! Мне больше не к кому было пойти…