mycorrhiza

      Сквозь стеклянный купол в здание Центрального Детского Магазина свет просачивается тугой и холодный. Если задрать голову и прищуриться, можно увидеть, что облака, будто заплесневелые, закрывают небесное полотно сплошным влажным куполом; где за ними прячется солнце и есть ли оно вообще — не угадать. Только времени приглядываться у Антона нет.        Бесцеремонно схватив Арсения за шкирку, он тащит его за собой, неожиданно для самого себя легко перескакивает через стойку в первой попавшейся кофейне и забивается в угол. Абсолютно дезориентированного, сбитого с толку Арсения он подтаскивает к себе, силой усаживает рядом и смотрит страшными глазами, молча умоляя не издавать ни звука. Арсений вряд ли улавливает сигналы: у него такая паника на лице, что не пробиться хваленой рациональности. Когда по ту сторону от стойки раздается шипение и визг потерявшей их мухоловки размером с овчарку, Арсений, очевидно, собирается закричать, и Антону приходится ладонью зажать ему рот. Арсений возмущенно пыхтит ему в руку, но его взгляд чуть-чуть проясняется.       Это же надо было с самого начала так, сука, влипнуть.       Мухоловка, судя по звукам, в ярости крушит пластиковые стулья и столики, рывками из одного угла перебегает в другой, волочит несколько лапок, поломанных в результате того, что Антон опрокинул на нее стенд с игрушками на первом этаже в начале погони. Антон даже дышать старается как можно реже: насколько у огромной сороконожки развит слух, ему неизвестно, но выяснять он не собирается; Арсения продолжает вжимать затылком в стену. Арсений выглядит этой ситуацией все более недовольным, но не дергается, сам обращаясь в замерший в ужасе слух.       То ли мухоловка не догадывается искать их за стойкой, то ли не может туда залезть, но в какой-то момент цоканье ее множества конечностей удаляется и пропадает где-то в глубинах фудкорта. Еще пару секунд Антон держит ладонь на чужих губах, впитывая звуки снаружи всем телом, пока Арсений, не выдержав, не кусается.       — Блять! — Антон отдергивает руку, зашипев. — Ты нормальный?!       На самом деле не больно почти, так, скорее неожиданно и неприятно.       — А сам?! — таким же злым шепотом отвечает Арсений. — У тебя нет вообще никаких представлений о личном пространстве?!       — Ой, ну извините, — язвительно тянет Антон. — В следующий раз, когда буду спасать твою жопу, постараюсь держаться на приемлемом расстоянии.       Арсений закатывает глаза. Антон в ответ раздраженно выдыхает, действительно отсаживаясь и вытягивая ноги по полу.       — Нахуя ты вообще наверх полетел? — спрашивает уже спокойнее.       — Да куда можно было, туда и бежал, я тут не ориентируюсь, — Арсений нахохливается. Утыкает взгляд в носки своих кроссовок с видом болезненно уязвленной гордости. — Оно как выскочило из-за угла, так я вообще соображать перестал.       — Я так и понял, — хмыкает Антон.       Вообще, он Арсения осуждать не может.       Тварь действительно появилась неожиданно, стоило им отойти от выхода из метро внутрь торгового центра, и у Арсения просто сработал рефлекс «бежать». Все, так-то, правильно, но нестись вслед за ним по неработающим эскалаторам, попутно пытаясь швыряться всем подряд в преследующее их гигантское насекомое — многоножки же насекомые? Антон прогуливал биологию класса с седьмого, — Антону все равно не понравилось. Он запыхался, у него болят ноги, а теперь еще и на руке след от чужих зубов.       А главное, отсидеться тут не получится. Рано или поздно что-нибудь их найдет, а на верхнем этаже торгового центра они в ловушке; надо спускаться обратно и выходить на улицу. Антон обреченно запрокидывает голову, тут же морщится: в приглушенно горящих лампах отчетливо видны суетящиеся силуэты жуков. Изнаночный Центральный Детский Магазин вообще поражает какой-то зацикленностью на насекомых.       Так, еще раз, многоножки насекомые или нет?       — Не знаю, что на меня нашло, — внезапно слышится от Арсения.       Антон возвращает к нему удивленный взгляд.       Выражение чужого опущенного лица показывает, что собственная слабость перед ситуацией Арсения беспокоит едва ли не сильнее, чем только что чудом не закончившаяся плачевно погоня. Он напряжен, мнет в пальцах рукава своего пальто, смотрит вниз, сведя брови. Очевидно, что не слишком обращает внимание на окружающую обстановку, иначе точно бы не вжимался так в угол: в контейнерах на полках, на стыке плит и из-под шкафчиков прорастает зеленоватая плесень, шевелящая отростками в форме гнилых поганок. Антон, и сам до этого особо не всматривавшийся, сейчас слышит отчетливый запах сырости в воздухе и кривится.       — Инстинкт самосохранения на тебя нашел, — отвечает он. — Давай, не грузись, нам надо назад.       Осторожно встает, отряхивается и чувствует зловонную влагу пальцами. Во что он там вляпался, решает не проверять, вместо этого осторожно оценивает открывшийся вид на фудкорт.       В их реальности оживленный в это время торговый центр здесь выглядит как декорация к постапокалиптическому кино. Пустота, свет не работает почти нигде, столики и стулья местами валяются, местами стоят вразнобой, большинство жалюзи, скрывающие точки питания после закрытия, опущены, но не целиком, и из-за них доносятся звуки, природу которых Антон предпочитает не выяснять. Те места, что открыты, как кофейня, куда им повезло заскочить, заросли той же плесенью, витрины разбиты, экраны показывают синеву системной ошибки. Атмосфера по-настоящему жуткая, но что радует: местные существа явно предпочитают темноту и сидят себе по углам. Что выманило ту несчастную мухоловку, неизвестно. И все же, что-то Антону не нравится.       — По тем же эскалаторам идти не вариант, — он говорит, повинуясь какому-то своему чутью.       — Поджидают? — спрашивает Арсений, все так же сидя.       Антон кивает, хотя подтверждения у него нет. Проблема в том, что он понятия не имеет, какие еще у них есть варианты: Антон и до ухода из следкома бывал тут всего пару раз за те несколько лет, что здание заново открыли после реконструкции; он не знает, как, кроме лифта, еще можно спуститься, и, хотя электричество тут присутствует, глупо надеяться, что никто не попытается им помешать. А время уходит. Возможно, Антон и накручивает, но ему четко слышится приближающийся стрекот призванных раненной мухоловкой собратьев.       Он замечает сбоку движение — это Арсений поднимается на ноги.       — Здесь должны быть служебные коридоры, ведущие на пожарную лестницу, — говорит без своей привычной уверенности. — Может, по ней безопаснее.       Антон кивает.       — Точно, — осматривает фудкорт еще раз и замечает массивную, никак не помеченную серую дверь в стене. — Оно? — указывает на нее пальцем.       — Скорее всего, — Арсений чуть оживляется.       — Значит, пошли.       Повторно перелезать через стойку, на этот раз без подгоняющей волны адреналина, оказывается сложнее, особенно стараясь ничего ненароком не задеть и не привлечь к себе внимания. Где-то вдалеке слышно, как сшибают еще один столик; Антон замирает, но берет себя в руки и разгоняет накатывающее оцепенение. Смотрит на Арсения, который так же нерешительно застыл рядом.       — Бегом, — шепчет, легонько стукнув по чужому плечу кулаком.       И срывается с места первый.       До двери метров десять, при желании можно рвануть и оказаться по ту сторону через пару секунд, но надо соблюдать осторожность. Бежит Антон согнувшись, огибая столики, вертя головой во все стороны, а когда руки ложатся на «антипаническую» ручку, оборачивается. Арсений стоит на том же месте, явно нервничает. Антон машет рукой на себя, вдруг уже отчетливее слышит с эскалатора звуки приближения и тогда вторую кладет на рукоять пистолета за поясом. Одними губами говорит Арсению: «Сейчас».       «Или никогда» умалчивает.       Арсений слушается.       Идет так же, гуськом, дергается на любой шорох, но умудряется ничего не задеть, напуганным сурикатом замирает, когда уже ближе со стороны фудкорта слышится очередной грохот, смотрит на Антона глазами, полными паники, и Антон не знает, как его успокоить, кроме как достать пистолет и направить в сторону шума. «Иди», — опять говорит беззвучно. Арсений двигается, но уже заторможенно, с трудом борясь со страхом. Ему до двери остается пара метров, когда Антон замечает движение на эскалаторах, резко переводит туда взгляд и не может совладать с лицом: глаза расширяются в ужасе, вздох застревает комом. В их сторону стремительно направляется толпа мокриц размером с бульдога.       — Сюда! — Антон орет, потому что скрываться больше нет никакого смысла. — Бегом!       Арсений бежит.       Сносит столик, едва не падает, поскользнувшись на плитке, врезается в дверь и толкает ее, резко нажав на ручку; Антон пропускает его вперед, пушку наставляя уже на рой мерзких насекомых, с шипением ринувшихся в их сторону. Когда он уже оказывается по ту сторону и готовится захлопнуть дверь, одна тварь бросается вперед и застревает в проеме. Антон пытается смять ее, но панцирь существа плотный: хрустит, но не ломается. В образовавшуюся щель вот-вот начнут просачиваться остальные; сжав зубы от омерзения, Антон принимается выталкивать мокрицу ногой, и та цепляется за его кроссовку множеством лапок, пищит, бьется в агонии, истекает густой мутной жидкостью. Паника затапливает горячей волной, стрелять — только пули тратить, а зверюга уже так крепко прицепилась к ноге, что Антон чувствует, как ее тело смыкается на ступне капканом. Когда он уже собирается крикнуть Арсению, чтобы бежал вперед, тот резко дергает его на себя; Антон отлетает к стене, мокрица — с ним, и Арсений в последний момент захлопывает дверь перед мордами десятков насекомых. А стоит им оказаться отрезанными, падает на колени и в порыве адреналинового заряда отрывает существо от Антоновой ноги голыми руками, тут же с отвращением швырнув его, извивающееся, в сторону.       Антон съезжает спиной по стене, пытаясь восстановить дыхание. Арсений напротив так и остается на коленях. Оба неотрывно смотрят на то, как жизнь в переломанном членистоногом медленно затухает.       — Ну, — Арсений выдыхает, когда мокрица издает, похоже, последний писк, — получается, квиты.       Антон смотрит на него, улавливает суть не сразу. Когда улавливает, лицо его растягивается в нервной улыбке, и из груди рвется надорванный хохот.       Вот же гордый индюк.       — Ты не загадывай, — фыркает Антон, отсмеявшись. — Мы только пришли.       Арсений улыбается тоже. Его потряхивает, зрачки возбужденно расширены, волосы в беспорядке, очки съехали набок. Картина в каком-то смысле очаровательная: мужик только что дважды чуть не сдох, а теперь ошалело лыбится от отходняка.       Прежде чем наконец-то подняться, Антон перезаплетается. Он бросает последний взгляд на замерший труп мокрицы, передергивается и подает Арсению руку.       — Молодец, что сообразил про пожарную лестницу, — говорит, когда Арсений хватается за его ладонь, — но давай больше до этого не доводить.       Арсений поджимает губы и кивает. Больше не выглядит настолько забитым — уже хорошо.

``

      На пожарной лестничной клетке — тихо. Грибы растут из всех углов и прожилок; темно, потому что лампы работают через одну и едва-едва, но нет никого и ничего, настроенного агрессивно. Арсений с Антоном передвигаются осторожно, ловят малейшие звуки, но все они, к счастью, доносятся снаружи; понемногу отпускает дрожь остаточного напряжения, удается даже завести беседу, насколько возможно непринужденную. Арсений делится, что был тут в последний раз на пятый день рождения дочери, выбирал ей подарок. Антон догадывается наконец спросить, а сколько, собственно, Кьяре лет.       — Шесть, — мягко отвечает Арсений. — В первый класс пошла, говорил ведь, вроде бы.       Антон, так и не научившийся поддерживать разговоры о детях, додумывается ответить только:       — То есть, когда вы с женой развелись, было пять, — и сразу хочет побиться головой о стену.       Арсений реагирует усмешкой.       — Да, но не то чтобы это были безоблачные пять лет, — отвечает с неожиданной откровенностью. Возможно, его несет от пережитого шока. — Пожалуй, мы с Аленой с самого начала не подходили друг другу, как бы нам этого ни хотелось, на очень… фундаментальном уровне.       — И поэтому решили завести ребенка, — опять не подумав брякает Антон. — Блять. Извини. Давай я сам скажу: во-первых, это не мое дело, во-вторых, пошел я нахуй вообще.       В ответ Арсений смеется не в полную громкость, но уже открыто и заливисто.       — Это и правда не твое дело, но по факту ты прав. У нас все как-то резко завертелось, от знакомства до свадьбы и года не прошло, от свадьбы до беременности — и пары месяцев. Мы не осознавали ответственности этого решения, а Кьяра теперь расплачивается, — к концу фразы он мрачнеет.       — Справедливости ради, откуда вам было знать, что грустных детей себе крадет параллельное измерение, — хмыкает Антон.       — Да даже если бы не оно, — Арсений тяжело вздыхает, — ей через слишком многое пришлось пройти в таком юном возрасте. И это только моя вина, что я не потрудился обдумать какие-то вещи раньше.       Антон решает не лезть глубже: ни в то, что там Арсению надо было обдумывать, ни в тот факт, что он упорно концентрирует вину за произошедшее на себе. Это не его, Антона, дело, пошел он нахуй. Да и есть заботы поважнее.       На первом этаже они выходят с лестницы в такой же служебный коридор, минуют несколько помещений и идут прямиком в конец. Там — такая же серая дверь, из-за которой не доносится ни единого звука, сколько бы Антон ни вслушивался.       — Идем к выходу, — говорит строго.       — Знать бы еще, где он, — замечает Арсений.       — Где-то, — Антон обреченно цокает. — Где-то он точно есть.       Осторожно толкает дверь.       Первый этаж торгового центра куда темнее верхнего, так как свет из-за купола сюда почти не дотекает, а электричество, как и везде, работает с перебоями. В темноту приходится вглядываться, щурясь и дергаясь от показавшегося шевеления каждого силуэта; закрытые магазины из-за стеклянных перегородок ужасают нагромождением товара вперемешку с неопознанной растительностью. А еще здесь значительно сырее, и это объясняет природу местных существ. Антон первым делает неуверенный шаг из служебного коридора. Застывает, услышав откуда-то справа звук, будто что-то куда-то катится, но ничего плохого не происходит, и он машет Арсению, чтобы шел следом.       Ориентироваться тут и в обычных условиях непросто, а когда темнота проглатывает совсем, становится и вовсе едва ли возможно. Идут почти что на ощупь перебежками от одной лужи глухого света к другой, надеясь, что путаница коридоров рано или поздно их куда-нибудь выведет. Атмосфера темных, заросших, кишащих жуткой живностью магазинчиков по обе стороны кусает за пятки, с трудом удается не сорваться на бег; каким-то чудом они без происшествий находят центральный зал.       — Выход точно должен быть где-то здесь, — шепчет Арсений.       Антон осматривает ряды стеллажей с игрушками, промеж которых, прячась от закупольного света, тут и там юркают огромные насекомые, и бубнит:       — Хотелось бы верить.       Но по ту сторону освещенного зала действительно находятся большие двери. Осталось до них добраться.       Непонятно только, где им идти: по бокам темно, и компания там явно не из приятных, но по центру они будут как на ладони. Даже спрятаться негде, на всей немаленькой площади — пусто, кроме небольшой карусели с яркими разноцветными лошадками, которая в общей атмосфере заброшенности смотрится совершенно дико. Издалека она кажется нетронутой искажениями, будто украдена из обычного мира: веселая, пестрая, даже мигающая огоньками, — но от этого лишь более не по себе. Вот и решай, что отпугивает сильнее: эта картина или копошение в тенях.       Слева в напрягающей близости доносится цокот множества лапок, и, дернувшись, Антон решает, что лучше все-таки по центру. Повернувшись к Арсению, прижимает палец к губам; тот понятливо кивает.       Они тихо ступают по мрамору, тускло отражающему наружный свет. На каждом шагу боязливо оглядываются по сторонам; силуэты игрушек на полках будто наблюдают за ними бликующими стеклянными глазами, а шебуршание точно преследует по пятам, не приближаясь, но и не отдаляясь ни на сантиметр. Чем плотнее подходят к карусели, тем сильнее тревожит ее обыкновенность, оттенки кажутся неестественно яркими, не соответствуют слабому холодному освещению; лошадки, наклоненные в разные стороны, поблескивают седлами, расшитыми золотой краской, полосатыми гривами и маленькими подковами. Карусель окружена низкой оградой, тоже яркой — неправильно. Чтобы ее обойти, приходится приблизиться к пропасти темноты с краю.       Антон неосознанно ускоряет шаг, Арсений — следом; хочется миновать это цветастое пятно как можно быстрее.       У них почти получается. Карусель остается в паре метров за спиной, до дверей — всего ничего, но сзади вдруг раздается скрежет. Антон с Арсением цепенеют и синхронно оборачиваются.       Звук повторяется, вместе с ним — покачиваются лошадки. Как в замедленной съемке, уже понимая, что сейчас произойдет, но не в состоянии шелохнуться, Антон видит, как карусель вздрагивает вся, точно сбрасывает отек от долгого сна, и наконец начинает медленное кружение, засияв всеми огнями и став будто еще ярче красками, со скрипом, отвратительно-визгливым настолько, что виски будто простреливает. Впрочем, уже спустя пару секунд этот скрип перекрывает собой кое-что похуже.       Музыка. Хотя Антон бы и в бреду это музыкой не назвал, он мало что понимает в аудиотехнике, но и динамики, и носитель мелодии, обрушившейся со всех сторон, по ощущениям искупали в кислоте. Дорожки то обгоняют друг друга, то тормозят, скачут тональности, звук визжит, грохочет, трещит по швам и пригвождает к земле неподъемным весом своей громоздкости. Карусель подстраивается под несуществующий ритм: движется дергаными рывками, то и дело совсем встает, — каждый механизм в ней крутится натужно. Нужно бежать — понимание зарождается в каждой клеточке тела, потому что эта чудовищная махина привлекла отнюдь не только их внимание.       Твари толпами показываются из арочных провалов, встают на дыбы, шевелят усами, стекаются со всех сторон, вот-вот обступят плотным панцирным морем. Антон готовится броситься прочь, когда замечает, что Арсений смотрит на карусель с какой-то очень нехорошей идеей в глазах. Он вглядывается и сам и замечает: на одной лошадке, ближе к оси, сидит нечеткий, засвеченный, но абсолютно точно детский силуэт. Силуэт девочки.       — Арсений, — Антону сводит зубы от какофонии звуков, говорить — больно физически, — Арсений, это не она.       Арсений переводит на него потерянный взгляд — не верит. Не хочет верить. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, Антон понимает: хочет пойти, проверить, убедиться, — а существа уже заползают на карусель, с шипением принимаются сдирать с нее краску, царапают, сминают металл, облепляют со всех сторон. Арсений сейчас туда побежит — Антон осознает за секунду до и успевает схватить его за руку и потащить прочь. Арсений сопротивляется, выкрикивает имя дочери, отчаянно поехав интонацией вверх. И его слышат, но слышат не те, кому стоило бы. Полчище насекомых разом оборачивается к выходу.       — Сука, — Антон рычит сквозь зубы, тянет Арсения за собой, на ходу выставляя руку, чтобы толкнуть дверь. Та оказывается заперта. — Сука, сука, сука!       Толкается в соседнюю — она тоже не поддается.       — С-с-сука, блять!       Антона накрывает ужасом: насекомые приближаются, Арсений невменяем, бежать им некуда, двери осталось две. Третью он зло пинает ногой — пуленепробиваемое стекло вздрагивает, грохочет в раме, и дверь наконец открывается. Арсения он буквально швыряет наружу, не заботясь о том, что тот, потеряв равновесие, болезненно падает прямо на ступеньки; сам выскакивает в последний момент, когда кто-то уже успевает цапнуть его за штанину, и захлопывает за собой дверь, тут же подпирая. О стекло с той стороны бьются лапы и пасти, насекомые лезут друг на друга, наваливаются всем весом. Дверь, наверное, выдержит, мелькает мысль, а вот выдержит ли Антон эту картину — не факт. Его колотит, ладони скользят по стеклу, ноги — по полу.       Постепенно толпа чудовищ сдается, схлынивает, отступает обратно во тьму, хоть и продолжает роиться близко. Дверь выдерживает, Антон — тоже. Хоть и с огромным, сука, трудом.       — Я шутил, когда сказал, что могу захотеть тебя пристрелить, — задыхаясь, Антон отталкивается, отходит на полметра, встает над Арсением, потирающим бок. — Щас шутки перестанут быть шутками. Что это, нахуй, было?       Арсений поднимает на него взгляд, вздохнув и поморщившись, встает, оказавшись ниже обычного, потому что на ступеньке.       — Я не знаю, — он признается затравленно. — Я понимал умом, что не надо, но меня… что-то как будто тянуло. Конечно, это не могла быть Кьяра, — его лицо перекашивает злостью — на самого себя. — Я это знал. Но в момент, когда ее увидел, был абсолютно уверен, что это она и что мне туда нужно.       Антон сдувается, видя, как Арсений сам мучается от произошедшего. Вообще сложно злиться на человека, который — очень тупо, но — был готов пожертвовать жизнью ради дочери. То, что жизнью не только своей, но и Антона — это детали.       — Проехали, — Антон устало прикрывает глаза.       — И куда теперь? — спрашивает Арсений.       Антон не знает.       Легко сказать: пойди в потусторонний мир, найди там ребенка, — а если мир этот размером с обычный, по всей Москве, что ли, искать? Вариантов у них немного, и Антон говорит наугад:       — К тебе домой, — открывая глаза и во всей полноте оценивая наконец изнаночную улицу.