mycorrhiza

      Улицы плывут в зыбкой пасмурности, дома смазываются очертаниями чайного гриба в банке, воздух под тяжелыми болезненными облаками застоявшийся и густой. Антону с Арсением не встречаются ни люди, ни даже машины, кроме парочки совсем разбитых, брошенных на парковках призраками, заросшими темным шевелящимся мхом. Антон предполагает, что это — оставшиеся бесхозными и в реальном мире. Они наверняка простаивают во дворах со спущенными шинами и выбитыми стеклами; изнанка — та еще барахольщица, тащит все, что не приколочено. Вон, за ручку лавки зацеплен уже прохудившийся зонтик; что-то копошится в когда-то неплохой фланелевой шляпе на бортике высушенного фонтана; игрушечная кошка грустно блестит единственным глазом из-под лавки на автобусной остановке. И такие потеряшки — на каждом шагу.       Времени рассматривать их полно, потому что движутся они короткими перебежками. Улицы не наводнены существами так, будто они живут тут подобием обыкновенной жизни; нет, по большей части — молчаливы и полупустынны. Только вот все обвито будто гниющей растительностью — подозрительно подвижной, а местами еще и глазастой, — а различная нежить то и дело пролетает над головами, слоняется по переулкам, свисает вниз головой с фонарей и сидит в оконных проемах. Все это — то ли почти бесшумно, то ли плотный воздух глотает звуки, будто вода. Вот и приходится замирать через каждые десять шагов, отчаянно пытаясь выловить малейший шорох.       С одной стороны, Антон доволен, что не приходится бежать четырехкилометровый марафон на скорость, как для стометровки. Им даже до самого Охотного Ряда удается успешно прятаться, не вступив ни с кем в нежелательный конфликт; хотя когда они сидят за покосившимся газетным ларьком, затаив дыхание, косолапая тварь с горбатым силуэтом, заросшим тиной, и пастью, волочащейся по земле, замирает буквально в метре, долго принюхиваясь. Даже стайку деформированных, посиневших, местами точно надкусанных младенцев, толпящихся у чего-то, подозрительно окровавленного, Антон с Арсением минуют, не привлекая внимания. Обоих заметно потряхивает и скручивает от запаха свежего мяса вместе с приторным запахом тухлятины, но твари оказываются слишком заняты своим делом. Однако.       С другой стороны, они заметили это не сразу — но время тут идет странно. Небо остается тем же массивом плесени, по нему ничего не поймешь, но Арсений сверяется с наручными часами спустя, по ощущениям, минут двадцать с тех пор, как они покинули ЦДМ, и замирает, неверяще пялясь на циферблат.       — Антон, — он зовет глухо, коротко осмотревшись по сторонам.       Антон оборачивается едва-едва, чтобы не терять обзор на поворот после Театральной площади, легонько кивает, давая понять, что слушает.       — Мы же… — Арсений судорожно втягивает воздух, — мы же не могли провести тут уже четыре часа?       Антон слышит в этом больше мольбу, чем вопрос.       — Не могли, — отзывается, ощущая, как холодеют руки. — Может, часы спешат? Ну, с механизмом что-то.       — Нет, — Арсений говорит еще тише. — Нормально с часами все.       Пытаясь прикинуть, неужели они так провозились в торговом центре и на этом несчастном участке пути длиной метров в пятьсот, Антон осознает, что уже вообще ни в чем не уверен. Может, из метро они вышли минут сорок назад. Может — часа четыре. Мышцы внезапно начинает тянуть так, будто идут они целый день.       — Давай не будем множить себе причины для беспокойства, — предлагает он.       Арсений натягивает рукав свитера обратно. Краем глаза Антон замечает, что он будто бы побледнел еще сильнее, хотя и так был цвета запущенной анемии.       Но вообще, Арсений держится молодцом. Если конкретнее, он держится, как отличник-выскочка, которого пристыдили, и весь оставшийся урок он из кожи вон лезет, чтобы вернуть расположение учителя: спина по струнке, руки на стол, взгляд, молящий о новых знаниях. В нынешнем сеттинге меняются действия: Арсений идет за Антоном едва ли не след в след, не издает и писка, держит лицо кирпичом, не допуская ни намека на страх или отвращение, — но суть та же. Антон тихонько фыркает себе под нос, задумавшись, что, учись они в одном классе, точно бы не поладили — именно таких напыщенных звездочек Антон в школе терпеть не мог.       Ему самому же определенно лучше, чем он ожидал. Не нормально, даже не близко, но удается подавить желание забиться в какой-нибудь угол, закрыть голову руками и заплакать от страха, зовя маму неприлично низким для этого голосом. Дело может быть в том, что это не реальный мир, в который просачиваются кошмары, это — кошмар во плоти. И декорации будто к спин-оффу «Сайлент Хилла» удручают, стягивают внутренности тревогой и какой-то тоской, а существа заставляют застыть и сдерживать рвотные позывы; но, может, это вроде банджи-джампинга при фобии высоты. А может — может, просто тут нет подвоха. То есть Антон не прячет взгляда, потому что мрак везде, куда ни посмотри. Не впадает в оцепенение от вида разгуливающих тварей, потому что они здесь к месту. В конце концов, может, он просто устал бояться.       А еще секрет может быть в Арсении.       Точнее в том, что Антон не один. Что он несет за кого-то ответственность. И отходят на второй план: и собственная безопасность, и беспокойство, — когда надо следить, чтобы не убился вот этот вот. Антону так проще, проще бороться за других, чем за себя, всегда было, но сейчас особенно.       Все же идти сквозь сырое, скисшее загустение воздуха тяжело. Когда они добираются до Охотного Ряда, оба уже выбились из сил; мышцы тянет, горят легкие, пот пропитывает одежду. Здесь нет островков подтаявшего снега и слякоти, нет, опять же, никаких свидетельств, что снаружи за время года, но влажная промозглость не позволяет скинуть куртку. Не сговариваясь, Антон с Арсением спускаются туда, где летом полнятся террасы, в нишу между пространством с уродливыми фонтанами и сквером вдоль стены Красной площади. Спустившись, тут же падают с ног, синхронно выдыхая и прикрывая глаза.       — Мы же меньше километра прошли, — сквозь надсадные вдохи хрипит Арсений, — а как будто… — откашливается, — как будто через весь город.       — Предлагаю привал, — Антон распускает волосы, потому что голова начинает трещать.       Арсений кивает в ответ, утыкаясь лбом в собственные колени.       В этот момент из-за спины раздается пронзительный клич.       Будто птичий, но куда громче, сорваннее. Как-то так в представлении Антона звучат птеродактили; он осторожно выглядывает из укрытия и всматривается в темноту неба над Кремлем.       Сперва кажется, что ничего особенного там нет, но потом в глаза бросаются темные росчерки, ныряющие то вниз, к стенам, то вглубь густых облаков. Их с десяток, они роятся, совсем бессистемно, даже сталкиваются друг с другом в воздухе, и кричат — тем самым воплем, от которого холодеет кровь.       — Я бы спросил, что там, — флегматично доносится от Арсения, — но мне что-то подсказывает, что я не хочу знать.       — Здравый смысл, — хмыкает Антон, дернув плечами.       Честно, даже без этих визгливых летунов Кремль выглядит мрачно и угрожающе. Стены, тяжелые, местами осыпавшиеся и разрушенные, багровеют засохшей кровью; сквозь кирпичи пробиваются жгуты черных сосудов, настолько толстых, что, наверное, по ним можно было бы вскарабкаться на самый верх; башни кренятся в стороны, и в них едва ли узнать яркость красок реального мира. Как и весь город, площадь выглядит давно заброшенной, но веет от нее какой-то совершенно особенной злобой, и будто бы даже небо над ней темнее. Над пиком Спасской только Ока Саурона не хватает. Интересно, это метафора?       — Надо найти, где устроиться в безопасности хоть ненадолго, — Антон поворачивается к Арсению.       Тот все еще выглядит вымотанным, но кивает.       — Куда-то сюда? — указывает на ряд пустых заведений.       — Если там, конечно, еще никто не живет.       Бежать они сейчас не в состоянии.       Им везет: за одной из вынесенных дверей обнаруживается порядком разгромленное, но пустое помещение, кажется, пиццерии. Антон проверяет кухню, подсобку и туалеты, крепко сжимая в руке пистолет, но тут даже вен и растений не очень много; он с облегчением ползет в угол за баррикаду опрокинутого стола и садится на пол, подзывая неуверенно мнущегося Арсения.       — Ну че, — спрашивает впервые за долгое время в полный голос, — как впечатления?       Арсений опускается рядом, подобрав полы своего пальто. Задумывается, выдыхает наконец, ладонью закрывая глаза.       — Пиздец.       Антон усмехается.       Стаскивает рюкзак, лезет за бутылкой воды, делает несколько коротких, но жадных глотков, протягивает Арсению — тот принимает чуть подрагивающей рукой. Взгляд у него поплывший, веки слипаются, в движениях натужность несмазанного механизма.       — Можешь вздремнуть, если совсем никак, — Антон предлагает, когда Арсений зависает минуты на полторы. — Я посторожу.       Арсений поджимает губы, но не спорит — то ли сдался, то ли слишком устал. Пододвигается ближе к стене, опирается на нее, кутается плотнее, снимает очки и закрывает глаза.       — Спасибо, — вдруг говорит совсем тихо, когда Антон уже было думает, что он задремал. Повернувшись, видит, что продолжает Арсений, не открывая глаз: — За то, что вообще сюда поперся. Я бы не согласился ни за что в жизни, если бы знал.       — Кьяру найдем, тогда и поблагодаришь, — Антон отворачивается опять, внезапно чувствуя неприятную неловкость.       Не надо ему благодарностей. Не надо делать из него героя. Он не герой ни разу — так, прикидывается смельчаком, когда у самого поджилки трясутся и такое месиво в голове, что исправить его можно разве что точным ударом тупого предмета.       — Мы здесь гуляли, когда Кьяра маленькая совсем была, — Арсений, судя по голосу, улыбается. — Только ходить как следует научилась.       — И вы повели ее в Мавзолей? — усмехается Антон.       — На каток, — Арсений игнорирует издевку. — Красиво было: елка, гирлянды, ярмарка. Мне тогда казалось, что ничего не может пойти не так, пока рядом со мной кто-то… родной настолько. Мой ребенок, который хватается за мою руку, вертит головой в этой вязаной шапке с огромным помпоном, смеется, выпрашивает мороженое в минус семь. Было такое огромное счастье, что я не представлял себе, что оно может кончиться.       Что на это ему отвечать, Антон не знает. Он понимает это чувство, понимает и то, что Арсений не договорил: каким захлестывает отчаяньем, когда все рушится, а ты ничего не можешь сделать. У них ситуации разные: Антон не знает, каково быть отцом и каково, когда твоя дочь бесследно пропадает; Арсений — каково будить себя криками, жить в постоянном страхе, медленно гнить в собственном теле, как в передвижном гробу. И все-таки оба они стоят перед руинами своих когда-то счастливых жизней; но вот еще отличие: Арсений может свою отстроить, Антон — не станет даже пытаться.       — Будет еще, — он наконец решается подать резко просевший голос. — Спи.       Арсений не откликается; его глубокое дыхание становится единственным звуком в пустой полутьме.

``

      Антон окончательно сдается следить за временем. Смартфон превратился в кирпич, часы Арсения спрятаны под рукавом, так что сколько он в итоге проспал — неизвестно. В какой-то момент он начал крениться в сторону, и Антон подполз поближе, подставляя свое плечо, на которое Арсений в итоге съехал щекой. Удивительно, что вообще по-настоящему крепко уснул в таких… не блещущих комфортом условиях. Наверное, стресс.       Проснувшись, Арсений вздрагивает всем телом и с трудом, кажется, подавляет в себе желание отлететь на другой конец помещения. Антон ничего из произошедшего не комментирует, встает и просто предлагает идти дальше.       Становится как будто легче. Может, от отдыха, но воздух больше не льется в легкие тягучей массой и ноги не залипают, как в ведре застывающего цемента; Антон с Арсением оставляют за спиной так и кружащих над Кремлем неизвестных существ, минуют Манеж, Библиотеку имени Ленина и кинотеатр «Художественный» в половину того времени, что потратили на первый отрезок пути. Все это интуитивно, конечно; когда Арсений проверяет часы, результат не озвучивает, но явно им не удовлетворяется, нахмурившись и стянув ремешок с запястья.       — Не стану множить себе поводы для беспокойства, — поясняет он, пожимая плечами, на Антонов вопросительный взгляд. Часы он убирает в карман.       Впереди — Арбаты Новый и Старый, такие же пустынные и мрачные, как и все ландшафты позади.       — Ты прикинь, если по Старому разгуливают пустые ростовые куклы коней Юлиев, — с вполне серьезной тревогой говорит Антон. — Ну нахуй.       — Ну нахуй, — соглашается Арсений.       Так что сворачивают на Новый.       Дома-книжки возвышаются громоздко и устрашающе. Хило светят некоторые вывески, но все до единого экраны, по другую сторону транслирующие рекламу или анонсы, горят либо системной ошибкой, либо белым шумом, и сейчас Антон во всей полноте чувствует, как же вымерше смотрится этот обычно яркий, перегруженный визуальной информацией город.       Хотя тварей тут больше. По пустой дороге слепо шатаются голые костлявые силуэты, отдаленно напоминающие человеческие, но будто со смещенным центром тяжести. Они заваливаются набок, опираясь на тонкие руки с непропорционально большими ладонями, косолапят, вертят головами, врезаются друг в друга, спотыкаются, падают и после встают — еще более кривыми и поломанными. Кто-то волочит за собой вывихнутую ногу, у кого-то болтается точно оторванная нижняя челюсть, чья-то шея и вовсе не держит массивный череп, и острые позвонки буквально рвут кожу, тонкую, как рисовая бумага. Антон и Арсений гуськом перебираются от одного укрытия к другому, стараясь не вслушиваться в их хрипы, низкие и измученные.       — На тебя похожи, — вдруг говорит Арсений.       Антон оборачивается к нему, его брови возмущенно взлетают вверх.       — Что? — у Арсения ни следа улыбки на лице, но глаза смеются. — Побрить и раздеть — получится отличная маскировка.       — А ведь идея. Щас пойду к ним и спрошу, как лучше пройти, чтобы ни с кем не столкнуться, — хохотнув, Антон даже тянется к застежке на джинсах.       Арсений не выдерживает — улыбается.       — Бритвы нет, — разочарованно качает головой. — С такой гривой ничего не получится. Так что давай пока без эксгибиционизма.       — Вот блин, — Антон с печальным видом поднимает ладони вверх.       Помимо уродов, плетущихся по дороге, в небе Антон замечает пару тех же темных росчерков, рвущих собой облака. Они ближе и даже больше, чем казались, но очертания все еще не разглядеть, кроме темных кожаных крыльев, размахом минимум метров в пять. Изредка они издают свой невыносимый клич, от которого хочется зарыться под землю. Кажется, будто ор раздается прямо внутри головы, и Антон жмурится, стискивает зубы, но мысль о том, что их с Арсением могут заметить, заставляет идти дальше. Уже виднеется бульвар, когда внезапно сбоку раздается громкий треск.       В ближайшую будку с какими-то сувенирами Антон и Арсений запрыгивают мгновенно, едва не столкнувшись плечами в дверях. Укрытие так себе: окна на пол стены, сами стены хлипкие, будто сделанные из картона. Они замирают, смотрят друг на друга огромными глазами, а треск становится громче, но не приближается. Антон нерешительно выглядывает — и еле сдерживает вскрик.       Одно из летучих существ — совсем близко. Не под носом, на той стороне — но достаточно, чтобы как следует его разглядеть; оно и правда огромное, темно-фиолетовое, по мускулистому телу бьют мощные крылья, но пугает Антона не это. Пугает его лицо.       То есть его отсутствие. Голова у твари огромная, но там, где должно быть лицо, — провал, дыра, будто вышибленная дробовиком, из которой вновь раздается крик. Существо яростно пытается отломать «О» от «Октября» на кинотеатре напротив, визжит, скребет когтями, брызжет из провала чем-то густым, темным, горячим, свернувшимся комками, как кровь.       — Кажется, его не впечатлили последние кинорелизы, — приглушенно комментирует Арсений рядом. — Могу понять.       Антон внезапно аж сгибается пополам от смеха, который пытается сделать как можно тише. Не потому что шутка огонь, а из-за ситуации.       — Рад, что хоть кому-то из нас весело, — успокоившись, он поднимает на Арсения слезящиеся глаза.       — Не особо, — Арсений признается, поморщившись. — Что будем делать?       — Ждать, — Антон усаживается удобнее. — Можешь анекдоты потравить, чтобы не скучно было. Ты, я так понимаю, прирожденный комик.       Арсений легонько пинает его ногой, но спустя паузу и правда говорит:       — Купил мужик говорящую сороконожку.       Антон достает сигареты из рюкзака. Похоже, это надолго.

``

      Анекдоты у Арсения заканчиваются быстро. Он, по его же собственным словам, культурный, образованный человек, а не какой-то клоун. Антон решает не спорить, но время как-то коротать надо, а летун снаружи упархивать не торопится, начав охоту на толпу, глупо слоняющуюся по улице.       Арсений, видимо, приходит к такому же выводу, потому что спрашивает:       — А ты… все пять лет, получается? Ну, вот так?       Антон теряется.       — Типа, дома сидел?       — Не только, — Арсений, задумавшись, на секунду отводит взгляд. — Я имею в виду, видел все это постоянно.       — Не в таких масштабах. Я в Серегины объяснения не вдумывался особо, но две стороны ведь существуют одновременно, и одна картинка перекрывала другую, а вторая просачивалась. Дома, — он отворачивается, — было полегче. Спокойнее. Туда это все не лезло, пока ты не пришел, и я жил нормально. Привык.       — Так разве это жизнь? — показывается та часть Арсения, которая бесцеремонный журналист.       Но Антон не злится. Соглашается спокойно:       — Не-а, не жизнь.       Какое-то время молчат.       — А семья как же? Друзья, не знаю, — почему-то Арсений делает неуверенную паузу, — девушка?       — Семья убита горем. До моего друга ты доебался, он мне истерику устроил.       — Мне надо было тебя найти, — в голосе ни капли раскаянья.       — Девушка ушла, — Антон продолжает, чуть опустив голову. — Не выдержала. Я бы себя тоже не выдержал.       — Да я же пошутил, — Арсений опять задевает его ногой. — Не такой уж ты и урод.       Антон прыскает, зыркнув на него с притворной обидой.       — Спасибо, стало гораздо легче.       — Обращайся, — Арсений кажется совсем уж развеселившимся, только глаза смотрят как-то пристально и глубоко. — Если серьезно, раз человек ушел, когда стало трудно, то не стоит и сокрушаться.       — Я и не сокрушаюсь. Зачем оставаться в отношениях, если в них трудно? — Антон тянет еще одну сигарету. — Особенно если ты никак не можешь на это повлиять.       — На болезни люди тоже часто повлиять не могут, но все равно остаются рядом, когда любимый человек на смертном одре, — Арсений неожиданно тянет ладонь, и Антон послушно вкладывает в нее пачку. — Если, не знаю, меня машина собьет, и я окажусь в инвалидной коляске, мне бы хотелось, чтобы мой партнер был со мной до конца.       — Так каждый хочет, — затягиваясь, Антон горько усмехается. — Но быть тем, кому придется до конца жизни другого человека на руках таскать и жопу ему подтирать, не хочется никому. Если вместо умирающего меня выбирают нормальную жизнь, мне грустно, конечно, но я не могу осуждать.       — Но ты же не умираешь.       — А жаль, — Антон не удерживает горечь внутри.       Грохот снаружи усиливается. Обернувшись и приподнявшись, Антон видит, что к одной крылатой твари присоединилась вторая.       — У тебя точно анекдотов не осталось? — Антон опускается обратно, с надеждой взглянув на Арсения.       Из него, человека, истосковавшегося по настоящим разговорам, прет неконтролируемо на самом деле, и он готов выложить куда больше, чем стоило бы, а это пугает. Еще и Арсений при всей угловатости своего характера как-то чудовищно располагает; видимо, так и вытягивают из людей личную информацию на интервью.       — Могу разве что устроить экскурс в отцовство, — Арсений тушит бычок об пол и кидает куда-то в угол. — Или в мир театральной критики.       Антон тяжело вздыхает. Как будто Позова ему не хватало.       — Ебашь, — соглашается все-таки и лезет в рюкзак, чтобы достать какой-то еды.       — Только в обмен на истории со службы.       — Если что, я не давал разрешения на публикацию.       — Договорились, — Арсений со смешком закатывает глаза.       Он вымотанный, все еще жутко колючий, но какой-то очень теплый просто по-человечески. И дело ли в нем самом, или в том, что Антон и правда слишком давно ни с кем новым даже не пытался сблизиться — пусть их с Арсением условия и вынужденные, — но Антон на секунду думает: он действительно предпочитает сидеть с ним вот тут, в гуще осязаемого ужаса, чем в одиночестве своей квартиры. Потому что его слушают и не называют сумасшедшим. Не превращают общение в психологическую спасательную операцию, не смотрят, как на несчастного сироту со всеми возможными смертельными диагнозами. Потому что ничего общего, кроме этого отчаянья, которое не понять, если не ощутить, у них с Арсением нет. И эта зарождающаяся близость между ними — про людей, абсолютно разных, но оказавшихся в одной крохотной лодке посреди страшного шторма, у которых выбора нет, кроме как хвататься друг за друга изо всех сил.       Арсений рассказывает про работу куда больше, чем про семью, и грызет орехи. Едва заметно вздрагивает, когда снаружи становится совсем громко. Антон вдруг думает: он все же красивее, чем Том Круз.