mycorrhiza

      Смех разносится по детской площадке. Девочка в ярко-желтом зимнем комбинезоне, замотанная поверх него в шарф и с нахлобученной на голову шапкой с помпоном, скатившись с горки, внизу оказывается поймана Арсением. Она стучит по горке ногами в сапожках, тянется, чтобы ее взяли на руки — и смеется. Арсений качает головой с наигранным недовольством, но не сопротивляется: ухнув, подхватывает дочь под мышками.       — Спину мою не бережешь, — улыбается в неравномерно растущую бороду.       Кьяра критику своего поведения игнорирует, зато сосредотачивается на растительности на чужом лице.       — Папа Карабас-Барабас, — говорит, рукой в перчатке проехавшись по чужой щеке.       Арсений смотрит удивленно, но не может сдержать улыбку:       — Мне не идет?       — Нет! — категорично заявляет девочка, аж прикрикнув.       — Понял, — Арсений вздыхает, — сбрею.       Кьяра выглядит довольной — еще бы, такая власть. Интересно, в кого же пошла характером.       А борода Арсению все же идет. Никакой он с ней не Карабас-Барабас, а скорее проспиртованный, не понятый миром поэт или, может, моряк дальних плаваний, — такая глубоко трагическая фигура, даром что в «Тимберлэндах» за двадцать тысяч.       Посидев на руках еще немного, Кьяра просится ее отпустить и убегает к карусели. На площадке во дворе больше никого нет, сама она почищена, но вокруг лежат холмы свежих сугробов, отражающих низко висящее солнце — настоящая зимняя сказка. Арсений усаживается на лавку, предварительно смахнув с нее снег рукой в кожаной перчатке. Наблюдает за дочкой тепло, но и с едва различимой печалью в глазах.       Слышится стук каблуков и на площадку приходит маленькая, но статная женщина, несущая в одной руке подставку с двумя стаканчиками из кофейни. Молча садится рядом с Арсением, ставит подставку между ними, будто намеренно обозначая границу, и так же молча вынимает один, тот, что повыше. На Арсения даже не поворачивается. Кьяра машет ей рукой с карусели, женщина коротко улыбается нюдовыми тонкими губами и заправляет прядь темных волос за ухо. Когда Арсений тянется за своим кофе, случайно задев рукав ее огромного пуховика, женщина отодвигается.       Тот замирает, болезненно поджимая губы.       — Ален, — говорит тихо, — ну я же не прокаженный.       Алена все-таки поворачивает голову, сощурив глаза.       — Хочешь, чтобы мы, как подружки, при встрече целовались в обе щеки? — она шипит, стискивая стаканчик в покрасневших от холода пальцах. — Поздно спохватился, тебе не кажется?       — Хочу, чтобы мы поговорили, — Арсений хмурится, но сдерживает себя, — как взрослые люди. Ты ведь сама меня позвала.       Алена снова от него отворачивается, следит взглядом за девочкой, которая лезет обратно на горку.       — Позвала, чтобы сказать, что мы закончили перевозить вещи, — говорит тихо, но звенящим холодным голосом. — Квартира твоя, мы готовы переезжать.       — Билеты?..       — Взяла, — небольшая пауза. — Поезд сегодня ночью.       — Вас до вокзала подбросить? — в голосе у Арсения слышится слабая надежда.       Но Алена ее обрубает, ответив коротко:       — Не утруждайся.       Арсений с горечью наблюдает, как она встает и кричит Кьяре, что им пора. Девочка подбегает к отцу, он, присев на корточки, обнимает ее и целует в лоб — Кьяра отворачивается, вопит, что папа колючий. Алена смотрит на них сверху вниз с нечитаемым выражением лица и ничего не говорит, только отхлебывает из стаканчика. Когда мама с дочкой уже собираются уходить, Арсений нерешительно зовет:       — Ален, — та оборачивается, выжидающе поднимает брови. — Нам ведь… не обязательно кровными врагами прям расставаться.       Арсений выше ее головы на полторы; у него пиратская борода и строгость осанистого силуэта, но сейчас он выглядит разбитым, даже беспомощным. Алена красноречиво кивает на дочь, которая, впрочем, выглядит поглощенной попытками расковырять покрытие площадки носком сапога.       — Раньше надо было думать, — Алена явно не говорит того, чего хочет на самом деле. Уже шепчет: — Скажи спасибо, что у тебя все еще есть работа и репутация и что ты можешь видеться с дочерью.       Арсений усмехается:       — Раз в полгода доезжая до Питера?       — А это уже не мои проблемы, — она выплевывает и дает понять, что разговор окончен, резко развернувшись и быстрым шагом направившись прочь.       Со своим кофе и завываниями внезапно обозлившегося ветра Арсений остается на детской площадке один.       Антон чувствует, что быть ему тут не стоит. Что ему все это показывать не соглашались: этого печального бородатого Арсения, его неумолимую — уже не? — жену, его маленькую дочку, которая, кажется, совсем о ситуации не беспокоится, но факты указывают на обратное. Но Антон и осознает, что он вообще есть, только в эту секунду, когда Арсений выкидывает пустой стаканчик в мусорку и поворачивается к нему лицом. Не видит — Антон понимает и пытается подойти ближе, но тело… не то что не слушается — его просто нет. Приходится остаться на месте, и даже не получается Арсения окликнуть, когда он уходит, а Антон замечает игрушечного зайца, валяющегося у качелей.       Интересно, сколько он потом здесь пролежал?       А картинка портится, сгорает фасад, прорастает, как из-под фильтра, уродство изнанки: корни, сосуды, что-то костлявое, ползущее по тротуару, — и несчастная игрушка стремительно покрывается серым мхом или плесенью, зарастает, теряет форму. Антон снова пытается к ней рвануть, но вместо этого проваливается на секунду в ощущение падения в вакууме и выныривает в темноту.

``

      Он не сразу понимает, что находится в комнате: маленькой и темной. Не сразу слышит где-то рядом сопение, а за стеной — голоса; но сразу видит из-за приоткрытой двери шкафа блеск чего-то, подозрительно напоминающего с десяток глаз. На короткой кровати лежит кокон из одеяла, дрожит, сопит и ворочается. В слабом свете из-за прикрытых штор видно, что из этого свертка едва-едва выглядывает напуганное детское лицо. Маленькая девочка часто дышит, кусает губы, пальчиками цепляется за край одеяла и смотрит неотрывно в провал черноты шкафа.       А чернота смотрит на нее в ответ.       Антон бы хотел ее успокоить, но он и здесь всего лишь наблюдатель. Остается присматриваться и прислушиваться; за стенкой два голоса, мужской и женский, они явно спорят, но слов не разобрать, пока женским не раздается сорванно:       — Если бы это была какая-нибудь молоденькая журналистка, я бы могла понять! Хотя бы не чувствовала себя такой… — реплика прерывается всхлипом.       Девочка вздрагивает, закапывается глубже, так что видно только самый кончик смешного кнопочного носа. А мужской голос снаружи не становится громче, но жестче и злей. О причинах конфликта в — очевидно, Антон же не тупой — семье Поповых можно только догадываться. Но детские — одновременно страх чего-то в приоткрытом шкафу и острое непонимание, почему родители кричат и ругаются, — Антон чувствует в себе каждой клеточкой тела, растворенного в сумраке. Глаза в шкафу мигают, не все разом, и дверь с коротким скрипом приоткрывается шире. Кьяра всхлипывает и кричит:       — Мама!       Ссора затихает. Слышится шарканье тапочек по полу, а потом уже у двери Аленино надрывное:       — Не могу.       — Отойди, — холодно говорит Арсений и открывает дверь.       В комнату заливается теплый свет из коридора; Антон только сейчас понимает, что квартира не та, где он был. Арсений проходит внутрь в мягких домашних штанах, футболке — Антон подмечает сухой рельеф мышц, — его лицо замерло уставшей холодной маской, только глаза кажутся чуть припухшими. Он куда больше похож на того Арсения, каким его знает Антон: как минимум выбритый, как максимум — стойкий, — но сломленность в нем другая. Свежая.       — Что случилось, заяц? Ты чего не спишь? — присаживаясь на корточки у низкой кроватки, Арсений звучит мягко.       Кьяра всхлипывает опять, из одеяла не вылезает. Арсений тянет к ней руку, осторожно касается пальцем носа.       — Вылезай давай, — Арсений тянет улыбку с явным усилием. — Ты не заяц, ты гусеница сейчас.       Из кокона слышится хихиканье и девочка все-таки показывает лицо.       — В шкафу, — говорит слабым голосом, заглядывая папе в глаза, — кто-то есть.       Арсений поворачивается к приоткрытому шкафу — в свете из коридора там видна только одежда на вешалках.       — Сейчас посмотрю, — он все равно кивает, ласково гладит костяшками пальцев чужую переносицу. Встает, заглядывает в шкаф, даже копается там для верности и наконец оборачивается к кроватке, широко открывая обе двери. — Никого нет, честное слово.       — Были, — Кьяра хмурится.       — Верю, — спокойно отвечает Арсений. — Наверное, ушли спать. И тебе пора.       Он плотно закрывает шкаф, а следом и дверь в комнату, и возвращается ко все еще дрожащей на кровати дочери.       — Посидеть с тобой? — осторожно выпутывает ее из одеяла.       — А мама?       — Мама очень устала, — Арсений садится на краешек кровати. — Ей нужно передохнуть.       Кьяра шмыгает носом, но не спорит. Укладывается удобнее, под рукой, перебирающей ее разметавшиеся по подушке волосы, затихает; Арсений пододвигает ближе к изголовью игрушечного зайца, ногтем случайно щелкает ему по пластиковому носу.       — Пап, — тихо-тихо совсем зовет Кьяра, когда кажется, что она уже спит. — А, пап.       — М-м? — отзывает Арсений.       — Вы с мамой разводитесь?       Арсений на секунду опешивает. Берет себя в руки и пытается скрыть истеричность смешка:       — Это откуда ты знаешь такие слова?       — В садике, — смущенно отвечает Кьяра, — Миша сказал, что «развод» — это когда мама с папой друг друга больше не любят, как у него.       — Совсем не обязательно, — Арсений явно нервничает; Антон наслышан о том, как дети иногда застают врасплох вот такими вопросами. — Люди разводятся по очень разным причинам. Иногда у них… просто нет другого выбора.       — То есть ты любишь маму?       Арсений вздыхает — тихо, но тяжело.       — Люблю, конечно. И тебя люблю, — он успевает перебить уже готовящийся новый вопрос: — Давай спать? Пойдем в кино завтра с утра, надо обязательно выспаться.       — Сплю! — девочка тут же забывает обо всех сложных темах, которыми собиралась мучить родителя.       Молодец, Арсений, задоджил.       Ее дыхание вскоре совсем успокаивается, Арсений осторожно встает, наклоняется, чтобы невесомо коснуться губами лба, тихо идет к выходу, оборачиваясь уже в проеме открытой двери. И позволяет треснуть маске всего на секунду, просочиться всему горькому и тяжелому, что держал в себе; на спокойно спящую дочь смотрит, будто молча перед ней извиняется. То ли за то, что соврал, то ли за то, что соврать не смог.       С щелчком комната погружается в темноту. Какое-то время совсем тихо, пока не раздается скрип — вновь сам по себе отворяется плотно закрытый шкаф.

``

      Всмотревшись в подмигивающую темноту, в следующую секунду вместо нее Антон видит уже гостиную, надо полагать, в той же квартире. Плотно сомкнуты шторы, верхний свет не горит, но хватает гирлянд и напольной лампы у широкого дивана, чтобы погрузить комнату в мягкий свет. На диване сидит Алена, то и дело нервно проверяя время на телефоне, а на ковре Кьяра сосредоточенно собирает пазл, пытаясь пристроить кусочек солнца к жирафьему носу. На кофейном столике стоят открытая бутылка вина и наполовину пустой бокал; освещение создает на стекле темно-красные подтеки от жидкости внутри.       — А когда папа придет? — Кьяра спрашивает, оборачиваясь на маму.       — Скоро, заяц, — та коротко улыбается, подальше откладывая телефон, подается вперед, упираясь локтями в колени. — Тебе помочь?       — Я сама! — девочка решительно мотает головой.       Она возвращается к своему занятию, а Алена — к своему: грызет ноготь, смотрит в экран, тянется за бокалом. Натягивает на пальцы рукава бежевого свитера крупной вязки и подкладывает под себя ноги в носках. Острые черты лица и тонкая, высушенная фигура вместе с мягкостью шерстяных вещей, легкой растрепанностью прямых темных волос и общим раздраем, заметным внешне, смотрятся странно. На площадке эта женщина показалась железной леди, а совмещая с записью допроса, она производит впечатление не столько ледяной статуи, сколько строгости портрета над школьной доской. Изящная, но с несгибаемым стержнем; сдержанная, но готовая дать отпор; все держащая, может, не под жестким контролем, но во внимании. Сейчас же она чем-то явно обеспокоена, и ее потерянность и тревога едва заметно, но проступают на бледном лице.       В скважине начинает прокручиваться ключ, и Кьяра тут же подскакивает на ноги.       — Папа! — кричит радостно, выбегая в коридор.       Алена остается на месте. Проверяет время на телефоне еще раз, закусывает губу, делает большой глоток из бокала. Не шевелится, пока Арсений, поправляя воротник темной водолазки, не заходит в гостиную с Кьярой, практически повисшей на его ноге.       — Заяц, ну папе раздеться надо, — он говорит вниз, но даже не пытается звучать строго.       Он выглядит… абсолютно иначе, чем любой другой Арсений, которого Антон успел повидать. Смеются глаза, широкая улыбка не сходит с лица; он весь пышет каким-то восторженным счастьем, таким, от которого хочется пищать и прыгать на месте. Арсений не прыгает, только как-то суетится, все трогает ремешок знакомых часов на запястье, свои волосы и очки. Настроения в комнате то ли не улавливает за пеленой своего эмоционального возбуждения, то ли не хочет его ловить. Кьяра тянет его за рукав, чтобы показать наполовину собранный пазл, где все-таки нашел свое место кусочек с солнышком, и Арсений опускается на колени. Хвалит дочку смешливым тоном, ерошит ей волосы, встает и смотрит наконец на Алену.       Та наблюдала за ним все это время равнодушным взглядом исследователя. Или просто следователя, собирающего улики.       — Привет? — Арсений несмело улыбается, наклоняется за поцелуем, но замирает в паре сантиметров от чужого лица.       Алена смотрит пару секунд, что-то будто пытается найти в его лице. Каких угодно своих теорий или подтверждение, или опровержение.       — Привет, — отвечает наконец не дрогнувшим голосом. Даже приподнимает подбородок, чтобы все же коснуться губами губ.       — Как твой день?       Арсений выпрямляется, идет не к выходу из гостиной, а к шкафу — какой-то советский сервант, но современным шрифтом, — берет себе с полки бокал и возвращается, присаживаясь с Аленой рядом.       — Неплохо, — Алена отвечает сдержанно. — Прислали ТЗ, там черт ногу сломит, конечно, но путем полуторачасового созвона удалось выяснить, чего вообще от меня хотят. Там дядька такой… — она морщится, — тягомотный. Говорит много, а суть не разберешь. В восторге от звука собственного голоса.       — Да они все такие, — Арсений усмехается, плеснув себе немного вина.       — Мама Лизы опять недовольна, что девочки ссорятся, присела на уши, когда я Кьяру из садика забирала. И вот что мне ей сказать? — Алена косится на дочь, но та их, вроде, не слушает. Алена все равно понижает голос: — «Извините, конечно, но ваша Лиза растет маленькой стервой»?       Арсений прыскает, качает Алене неодобрительно головой. Делает глоток, откидываясь на спинку.       — Нет, ты можешь, — говорит, прокручивая тонкую ножку бокала в пальцах. — Думаю, никто тебя не осудит.       — Вот сразу видно, что ты мало бываешь во всех этих родительских тусовках, — неясно, насколько укор шутливый. — Уж что-что, а осудить там всегда готовы.       Арсений цокает, наклоняет голову к плечу, бросая короткий извиняющийся взгляд. Алена допивает свое вино, и Арсений подливает ей сам.       — А у тебя как? — она спрашивает, и бутылка будто чуть вздрагивает в его руке. — Ты не предупредил, что задержишься.       — Прости, — он поджимает губы. — Разговорились как-то, и я потерял счет времени. Этот Рома, он… не знаю, то ли гений, то ли полный… болван, — Арсений исправляется в последний момент, глянув на Кьяру. — Ноль понимания каких-то основ сторителлинга, полчаса мне в сердцах объяснял, почему трехактный формат это устаревшая муть, но… Что-то в нем есть, — Арсений опять весь заряжается тем самым своим восторгом. — Вот видно, что человек горит и хочет создавать свое, ни на кого не похожее, настоящее. И ведь не пацан двадцатилетний, а мужик моего возраста, а огонь этот — ну чисто мальчишеский. Подкупает очень. Та его короткометражка сырая была, конечно… — вновь спотыкается, — кошмар. Но вот эта честность там чувствовалась.       Алена наблюдает за мужем, который своим энтузиазмом уже почти освещает комнату, и выглядит потерянной. Вроде ей надо бы успокоиться, вроде, худшие ожидания не оправдались, но все-таки что-то ее грызет. Предчувствие чего-то, что, возможно, еще не случилось, но случится уже вот-вот, а сделать она ничего не может, только наблюдать, как их судно движется в сторону Бермудского треугольника на всех парусах.       — Ты маму мою поздравил? — Алена вдруг спрашивает, поднося бокал к губам, но не отпивая.       Арсений выглядит сбитым с толку и мгновенье спустя — опять виноватым.       — Черт, — выдыхает. — А она спит уже?       — Да наверняка, — Алена пожимает плечами. Точно ей снова становится холодно, натягивает рукава на пальцы, как-то заматывается сама в себя, на Арсения больше не смотрит и делает глоток. — Все равно напиши. Утром увидит.       — Так и сделаю, — Арсений тоже весь подбирается.       Теперь напряжение в воздухе можно потрогать; оно застыло крошечными частицами колючего льда. Помолчав еще немного, Арсений идет-таки переодеться. Кьяра с пазлом закончила и что-то рисует, в тусклом свете и оттуда, куда Антона поставили, как штатив, не разобрать. Алена тоже встает, оставляет свой бокал рядом с бокалом Арсения на кофейном столике и уходит, спрятав ладони в подмышках. Вскоре слышится шум воды.       А следом за ним тихий треск, как будто сыпется штукатурка.       Кьяра этот звук сперва игнорирует, но когда он повторяется, принимается настороженно вертеть головой. А Антон ведь уже смотрит и видит: как по потолку ползут тонкие черные нити. Они же пронизывают светлые обои; они же расходятся сетью нечетких разводов из-под плинтусов; они же — подбираются к девочке совсем близко. Опять не выходит сорваться к ней или хотя бы крикнуть, но она замечает их и сама: как они текут под ее ладонь, — вскакивает и отходит, задышав напуганным зверьком.       — Мама?.. — Кьяра зовет негромко, но ее не слышат за открытым краном. Как не слышат и из-за закрытой двери в другой комнате: — Па… па?       Паутина застилает собой пространство все гуще и гуще. В ней тонут огоньки гирлянды на стене, путается ворс ковра; она лезет в бокалы, в бутылку; кто-то будто штрихует поверх всей комнаты. Кьяре больше некуда ступить, кроме крошечного островка, на котором она и переминается с ноги на ногу. Чернота ее обступает, на детском лице появляется то самое выражение, когда ребенок вот-вот разразится истерикой: мгновенно набегает влаги в глаза, дрожат губы, открывается рот, — но тут слышится шарканье из коридора.       Уже в домашнем заходит Арсений, и все просто заканчивается. Будто не было.       — Заяц, а тебе в кровать не пора? — он спрашивает с улыбкой.       Кьяра поднимает на него глаза. Подвсхлипывает пару раз, но не успевает Арсений спросить, что случилось, как истерика все-таки происходит. Он тут же оказывается рядом, притягивает дочь в объятия, пытается расспрашивать, но она ничего не может ответить; на плач прибегает и Алена. Подхватив Кьяру на руки, оставляет Арсения неловко сидеть на полу, уносит девочку, причитая, чего там она могла насмотреться.       Арсений заторможенно поднимается. Смотрит в дверной проем. Выглядит потерянным, но тут у него вибрирует телефон в кармане, и на всплывшее уведомление Арсений мгновенно расцветает даже пуще, чем когда только пришел. Подносит динамик к губам.       — Ром, — говорит с напускной суровостью, — имей совесть, почти двенадцать. Какое голосовое на семь минут? Не буду я это слушать. Иди проспись.       А сам, отправив сообщение, лезет в карман за наушниками.       Картинка вновь сыпется, сереет, теряет четкость, идет будто помехами, пока совсем не превращается в белый шум. Но Антон успевает заметить, как плотно въелся в потолок и прикинулся обыкновенной трещиной один пучок тонких черных корней.

``

      Антон снова в себе. У него есть тело, есть возможность говорить и двигаться, хотя мир вокруг все еще не кажется реальным: это комната Кьяры в квартире Арсения, но здесь нет ни следа от глазастого кокона или оплетающих стены сосудов. Обычная детская, пусть и явно необжитая, но светлая, обставленная без изысков, как хорошенький кукольный домик. Антон вертит головой, пытается найти Арсения, уже собирается его позвать, как вдруг замечает силуэт на застеленной кровати — маленькой девочки.       Не Кьяры, нет. Вероники.       Но это не тот разъеденный полусгнивший труп, не так давно посетивший Антона в собственном доме. Она выглядит… обыкновенно. Совсем как живая. Светлые волосы собраны в короткую косу, коленки в колготках подтянуты к груди, она теребит застежку на сарафане, глаза — большие, внимательные. С ней все настолько… нормально, что Антона прошивает абсолютно другой тревогой: он ведь знает, что это обман, но глазу не за что зацепиться. До тех пор, пока Вероника не начинает говорить:       — Видишь теперь? — все тем же голосом, как на испорченной записи.       Антон кривится. Осознает в эту секунду: тут ведь сидит не только не настоящий ребенок, но и не какое-то существо, прикидывающееся им. Это — Антон не уверен, но чувствует — сама суть изнанки. Как Серега там говорил? Коллективный разум?       — Что вижу? — Антон вдыхает поглубже, старается не показать голосом дрожь. — Зачем это было вообще?       Показывать Антону все это — зачем?       — Что мы не желаем зла, — нахмурившись, отвечает девочка. — Мы хотим помочь.       — Странные у тебя методы.       Вероника спускает ноги с кровати, болтает ими, как будто завороженная тем, как крупные бусины бликуют на босоножках.       — Тебе разве не одиноко, Антон? — в ее голосе, возможно, было бы сочувствие, если бы это был человеческий голос. — Разве там тебе лучше, чем здесь?       — Мне там плохо, потому что ты не оставляешь меня в покое, — Антон злится, почти рычит.       — Мы были всегда. Мы — неотъемлемая часть того мира, к которому ты привык. Просто раньше ты нас не видел.       — И отлично себя чувствовал.       — Правда? — она резко поднимает на него лицо. — Среди коллег, которые закрывают глаза на настоящих преступников, а несогласных с несправедливостью до полусмерти забивают дубинками на площадях? Людей, которые власть используют для самообогащения? Среди этой жестокости, этого эгоизма? Чем они лучше тех, кого вы зовете чудовищами? Чем ты лучше, Антон?       — Я не делал, — Антон хрипнет, — никому никакого зла.       — Мы тоже, — Вероника кивает. — Мы сидим в темных шкафах, под кроватями, в переулках. Смотрим, но никого не трогаем.       — А подмены? Дроздовы, которые сошли с ума?       — Думаешь, они не заслужили? — Вероника встает. — Построили красивую картинку идеальной семьи и ребенка в нее поставили, как сувенир на полку.       — Ты крадешь людей, — Антон крепко сжимает кулаки.       Бесится. Сейчас сознание потустороннего мира в теле пятилетки будет ему проводить лекцию по морали, ага.       — Мы никого не крадем, — Вероника качает головой. — Ты сам захотел прийти — мы тебя впустили. Ты захотел узнать больше — мы помогли прозреть. Девочка хотела домой, а это, — она окидывает комнату взглядом, — разве похоже на дом? С нами, — Вероника резко поворачивается к Антону. Заглядывает в глаза, и голос ее, и без того сломанный, начинает распадаться, дублироваться на десятки дорожек, — ей больше не одиноко.       Сквозь стены, пол и потолок начинают обратно прорастать черные провода. Нормальность окружающей обстановки рушится, комната вновь становится такой, какой Антон ее видел. Вероника стоит в самом центре, и вены тянутся к ней, переплетаются, образуют гнездо, а сама она гниет на глазах. Проступают трупные пятна, вытекает глаз, выпадают волосы, мясо отваливается от костей, на сарафане появляются кровавые разводы. Антон в нарастающей панике хочет рвануть назад, но спиной натыкается на уже сформированную стену кокона, обрастающего со всех сторон; из него торчат глаза. Голос — голоса — изнанки раздаются со всех сторон и изнутри самой Антоновой головы:       — Ты спрятал голову в песок, когда узнал правду, а теперь думаешь, что можешь кому-то помочь? Кому ты поможешь? Ты маленький, слабый, ты совсем один, тебе страшно. Думаешь, есть шанс, что кто-то еще примет тебя таким? Думаешь, ты там кому-то нужен?       Вены начинают стискиваться вокруг груди, горла, рук и ног так, что становится не дернуться и не вздохнуть.       — Друг, который терпит тебя из-за чувства вины, родственники, которые причитают, в кого же ты превратился, бывшие коллеги, смеющиеся над твоей наивностью. Кто еще у тебя остался?       Поспорить Антон не может — и потому что задыхается, и потому что слова повторяют собственные давние мысли.       — Ты такой же, как мы, Антон. Мы не причиним вреда. Мы не бросим. Тому миру ты давно не подходишь — так оставайся в этом. Оставайтесь с девочкой.       Антон бы спросил, какая в таком случае участь уготована Арсению, но из горла вырывается только хрип.       Комната сотрясается, грохочет, а венами уже оплетено все тело. Они закрывают лицо, оставляя только глаза; в стремительно темнеющей щели Антон видит, как то же самое происходит с Вероникой, а голоса уже мешаются так, что слов не разобрать, говорят и говорят, будто зачитывают Антону с листа все, что он от себя отгонял все эти годы. Когда чернота смыкается вокруг окончательно, когда горят легкие в неспособности глотнуть воздуха, когда Антон уже готов перестать трепыхаться и позволить этой тьме заглотить себя целиком — его вдруг вытаскивают, будто за воротник из воды.       Он вдыхает глубоко, до дерущего горла — и замирает.       Антон сидит на полу. Арсений сидит напротив, держит его лицо в своих холодных ладонях, смотрит, и во взгляде на мгновение утихает, а после вновь разрастается паника.       Губы Антона прижаты к чужим губам.