mycorrhiza

      — Некрасиво, — Арсений морщит нос, хмурит брови и сейчас выглядит так, будто критикует неудачный сценический костюм, а не наблюдает, как крылатая тварь, со всеми подравшись и все порушив, улеглась спать посреди дороги.       Антон фыркает, задерживаясь на ней недолгим взглядом. На огромном теле десятки свежих глубоких ран, кровоточащих и открывающих вид на черноту мяса внутри, но существу нет никакого дела.       — Мне тоже не нравится, — он наконец отвечает, поправляя рюкзак. — Пошли.       До конца Арбата добираются без происшествий. На бульваре деревья торчат из земли сухие и обглоданные; на них есть листья, но что-то с этими листьями не так: черные с пепельными прожилками, они покачиваются неритмично в отсутствии ветра, крепятся к веткам без черенка. Приглядевшись, Антон понимает, что это не листья, а крупные спящие бабочки. Эти безобидные и вроде красивые насекомые и в нормальном мире всегда иррационально вызывали у Антона дрожь под кожей, недоверие и неприязнь; здесь ему тем более не хочется подходить ближе, так что они с Арсением решают пройти сбоку.       Впереди, что пугает сильнее всего уже пройденного пути, мост над рекой. Открытое пространство над пропастью, где — Антон знает по личному опыту — плещутся мириады гадов; укрытия вряд ли будут, так что от одного конца до другого — только быстро-быстро идти.       — В воду не сигай, пожалуйста, — он говорит Арсению полушутливо, прежде чем перейти дорогу.       Арсений складывает руки на груди, язвительно тянет:       — А так хотелось.       — Не сомневаюсь, — Антон улыбается.       Такие они, конечно, актеры оба. Видно же: Арсений вперед смотрит с тревогой, поджимает губы, храбрится, а на деле старается держаться еще ближе, едва не хватаясь за чужую куртку, как мамонтенок за мамин хвост. Да и Антон не лучше: сжимает вспотевшие ладони, но не позволяет промелькнуть своему страху на лице, потому что кто-то же здесь должен держаться. На мосту никого, но сам он идет крупными трещинами, будто готов обвалиться в любой момент, а сзади слышится шелест сухих крыльев — медлить больше нельзя.       Всего — сколько? Метров двести? Их ведь можно при желании пробежать.       — В случае чего — наутек и в укрытие, — Антон говорит, чуть повернувшись к Арсению, отозвавшемуся кивком.       Чем дальше они отходят от фантомной опоры зданий, тем сильнее тело захватывает нервозная невесомость. Дома на изнанке, конечно, не отличаются красотой: все обросшие, разваливающиеся, тусклые, — но ощущать себя крошечной точкой на сплошном полотне асфальта без возможности забиться в какой-нибудь угол — хуже. Нет смысла прятаться, эту преграду нужно просто преодолеть, и Антон ускоряет шаг. Столько лет ведь устраивал марш-броски до магазина, должно пригодиться.       К середине трещины под ногами становятся шире, глубже. Остается только надеяться, что веса двух человек недостаточно, чтобы обрушить всю эту конструкцию прямо в черные воды. Кулаки — сжать еще крепче; на Арсения — оглядываться через каждые пять шагов, а заодно всматриваться и в густое небо, клубящееся болезненной пасмурностью. Но они прошли уже половину пути, и облака все еще спокойны.       Дальше должно быть легче, дорога идет вниз. Приходится перешагивать провалы в асфальте, а над головой формируется странная туча, слишком темная и подвижная, но это же не страшно, да?       — Что-то не так, — слышится от Арсения как-то чересчур далеко позади.       Обернувшись, Антон видит, что тот остановился в нескольких метрах и задрал голову, пристально наблюдая за сгустком черноты наверху.       — Именно поэтому, — стараясь не слишком повышать голос, Антон говорит с нажимом, — нам надо поскорее отсюда уйти.       Арсений опускает голову, встречается с ним взглядом. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент Антон даже не видит, а чувствует, как какой-то порыв рвет застоялость воздуха; он резко задирает подбородок и понимает, что эта дерганая, мельтешащая чернота направляется прямо к ним.       Ноги двигаются сами по себе, делают рывок назад, к Арсению, чтобы уже, сука, привычно схватить его в охапку и потащить прочь, но Антон не успевает. Стайка тех самых бабочек обрушивается на них ровно в тот момент, когда он хватается за чужой локоть. Насекомые облепляют все тело мгновенно, их крылья оказываются твердыми и острыми, как рваный металл, и прорываться сквозь — самоубийство. Антон может только за плечи потянуть Арсения вниз, обхватить руками и закрыть их обоих, насколько возможно, своей несчастной дутой курткой. Чужой нос оказывается вжат ему в шею, пальцы хватаются за толстовку, Арсения — вообще ни разу не маленького — получается в себе спрятать, и это неудобно, он угловатый и жесткий на ощупь, но Антон так отчаянно закрывает его собой, будто родного ребенка.       Его самого крылья рубят по спине, плечам, голым ладоням; цепкие лапки — вонзаются в кожу иглами; и шелест, этот шелест жестких крыльев — стоит таким оглушительным звоном в ушах, как от выстрела. Насекомые пытаются ползти под одежду, путаются в волосах, тяжело повисают и тянут к земле. Антон зажмуривается. Он так крепко стискивает Арсения, что тому наверняка некомфортно, но это не в приоритете.       Антон в панике пытается сообразить, что делать. Бежать? Но на одежде и открытых участках кожи уже полно рваных следов, а дополнительного веса все больше: бабочки крепко цепляются маленькими грузиками. Стрелять? Выстрел привлечет внимание, но вряд ли как-то поможет. Ждать? А чего вообще эти твари хотят? И хочет ли Антон проверять, можно ли умереть таким тупым способом: неудавшейся диснеевской принцессой?       Он не сразу осознает, что чужие ладони вдруг отпускают его толстовку, скользят под курткой и ложатся на спину.       Объятье это — дурацкое, неуместное, неловкое, неудобное, в конце концов. Но в эту секунду — очень необходимое. От него становится спокойнее, потому что оно напоминает: вот же, вот живой человек. Ты тут не один, Антон. И Арсений не цепляется за него в страхе, так не ощущается — он дает опору.       Антон позволяет себе чуть расслабить мышцы. Остается в той же позе, но она больше не скованная; он думает. Чего боятся бабочки? Вроде бы им не нравятся какие-то цветы, Дима рассказывал, как они пытались отвадить капустниц на даче. Не вариант. Огонь? Несчастная зажигалка вряд ли справится с такой толпой. Значит, все-таки напролом.       — На счет «три», — Антон пытается перекричать хлопки тяжелых крыльев Арсению на ухо, — вскакиваешь и бежишь.       Арсений мелко кивает, царапая чужую шею щетиной. Антон делает глубокий вдох через нос.       — Раз.       Насекомые уже облепили его всего, они рвут одежду, кожу, волосы, кажется, даже кусаются. У нормальных бабочек не бывает челюстей, но эти далеки от нормальных.       — Два.       Антон отпускает Арсения. Все еще закрывает его, но больше не держит, чтобы тот смог рвануть прочь. Сам — готовится.       — Три!       Арсений мгновенно выпрямляется и тут же несется дальше, к концу моста. Стая чуть рассеивается, но теряет лишь в густоте; не похоже, чтобы многие пустились в погоню, а это главное. Антон встает тоже, закрывая лицо руками; вокруг него туча насекомых, разъяренных сопротивлением, начинает полосовать его еще ожесточеннее. Но это ничего. Антон скидывает рюкзак, за ним — куртку, как-то оборачивает одно в другое, хватает половину имеющейся провизии (включая, сука, патроны) за ручки и начинает крутиться вокруг своей оси. Больно. Он открыт к столкновению с рваными краями крыльев, бабочки врезаются в него, мнутся, но получается их разогнать достаточно, чтобы перед глазами было хоть что-то кроме этой гущи мельтешащих силуэтов. Наконец, Антон разжимает пальцы, рюкзак с курткой запустив прямиком с моста.       Непонятно, покупаются ли существа на этот маневр, или просто теряются, но Антону хватает заминки, чтобы тоже припустить вперед. Он надеется, что хотя бы бежит в нужную сторону — да, вон Арсений: застыл, дебил, прижавшись к бетонной ограде. Антон, поравнявшись с ним, орет:       — Веди!       Арсений срывается с места и обгоняет бегущего изо всех сил Антона почти что сразу — вот же козел. Что, в спортзал ходит? Молодец, отлично. Антон бы тоже ходил, если бы мог выходить из дома.       Хотя кого он обманывает.       Но Арсений заруливает в арку слева, ведущую во дворы, и Антон просто следует, лишь бы оторваться от этих хлопков позади.       Еще сколько-то они бегут, перескакивая низкие заборчики, через дорожки, газон, детскую площадку. Бегут, пока легкие у Антона не начинают гореть, и он не останавливается, едва не валясь на землю, потому что иначе просто полетит вперед лицом. Арсений останавливается тоже, и они оба обращаются в слух, пытаясь понять, чего им эта пауза будет стоить. У Антона в ушах только бешеный стук сердца, вдохи — надсадные, рваные — и ощущение, что мир крутится центрифугой. Может, стоило хоть зарядку чаще раза в две недели делать все эти пять лет.       — Вроде оторвались, — врывается голос Арсения.       Антон разгибается, все еще пытаясь поймать ртом воздух.       Вокруг них обыкновенный московский двор. Настолько, что даже искажения в нем заметны не сразу: да, дома кривые и осыпавшиеся, да, тихо, пусто, темно, да, странная растительность, но в остальном — как будто они всего лишь зарулили подальше от шумной трассы. И ни бабочек, ни прочих уродов не наблюдается.       — Вроде, — Антон подавляет желание выхаркать легкие себе под ноги, принимая максимально возможно вертикальное положение.       — Ты живой? — Арсений подходит ближе, оглядывает Антона оценивающе.       Антон отвечает честно:       — Не-а, не особо.       — Осталось недолго, — с как будто сочувствующей улыбкой Арсений заглядывает в чужие глаза. — Соседний двор.       Антон машет рукой, мол, пошли. Дышать все еще горячо, ноги отнимаются, лицо начинает зудеть. Антон было тянет руку, чтобы прощупать масштабы катастрофы, но Арсений перехватывает ее своей за запястье.       — Не трогай, — приказывает строго. — Ты весь в царапинах, не хватало еще что-нибудь занести.       — Окей, мам, — Антон закатывает глаза.       Арсений, цокнув, отпускает.       — Надо обработать. Есть что-нибудь?       — У тебя в рюкзаке бутылек хлоргексидина вроде валяется, — Антон сдается.       Он не будет пытаться побороть чужие взыгравшие родительские инстинкты.       Хлоргексидин находится, а вот вата осталась в рюкзаке, который пошел ко дну реки. Арсений смотрит строго и как будто в наказание за непредусмотрительность поливает Антона из бутылочки как провинившегося щенка — из лейки. Антон жмурится, отфыркивается, плюется, чем Арсения, кажется, веселит. Ну, чем бы дитя не тешилось.       Когда покончено с обработкой боевых ранений еще и на руках, и на чужом лице — Антон мстительно попадает Арсению в глаз, — они оба делают пару глотков воды; напряженно смотрят на резко уменьшившееся количество запасов, и Антон чуть ежится от пронизывающего холода. В одной толстовке существовать значительно неприятнее, но им до цели осталось совсем немного. Нужный дом смотрит пустыми окнами. Арсений прикладывает к замку магнитный ключ — тяжелая дверь пищит и впускает их внутрь.

``

      На этаже к квартире вен тянется как будто еще больше, чем было при первом Антоновом визите. Одна обвита вокруг дверной ручки, и Арсений замирает, глядя на нее с помесью страха и отвращения.       — Давай я, — Антон протягивает ладонь, но Арсений неожиданно мотает головой и крепче сжимает ключи.       Он подходит к двери сам и сам отодвигает толстый сосуд, чуть помедлив и едва заметно скривившись, чтобы добраться до замочной скважины. Проворачивает ключ два раза, тут же отдергивает обе руки, обтирает о пальто — а ведь дорогое, наверное, — и нажимает на ручку одними костяшками, лишь бы больше это не трогать. Дверь открывается тяжело, проезжаясь по венам, текущим внутрь, а взглянув в квартиру, Арсений и вовсе цепенеет, а потом резко сгибается, ладонью зажимая себе рот. Антон понимает, почему, еще до того, как подходит: на них обоих обрушивается такой концентрированный запах гнили, что от него слезятся глаза.       Антон натягивает на нос толстовку, но дышать легче не становится. Он наконец встает рядом с Арсением и видит, что творится в квартире.       Это не сравнить с увиденным в тот день. То ли дело в том, что они на другой стороне, то ли в том, что дела просто стали хуже, но вены уже везде: лезут из всех щелей в полу, рвут обои, сдвигают мебель, сшибая на пол всякую мелочь. Из-за них даже с трудом удается понять границы комнат, свободного пространства почти не остается, почти все помещение — тугой комок живых проводов. Пройти, совсем на них не наступив, можно разве что если в детстве ты был чемпионом по игре в классики. Антон — не был.       Шаг внутрь он делает первым, бросив на Арсения короткий взгляд. Тот стоит еще пару секунд позади, прежде чем все-таки двинуться следом, тоже зажав нос и рот воротником пальто. От запаха в горле встает тошнота, каждый последующий шаг по мясистым сосудам делает только хуже.       — Ты знаешь, что делаешь? — спрашивает Арсений; его голос комкается толстой тканью.       — А ты хочешь честный ответ? — Антон, повернувшись, видит, как страдальчески Арсений ломает брови. — То-то же.       Но вариантов у них в любом случае немного. Если где-то здесь и найдется Кьяра (или хотя бы подсказка, где она может быть), то в своей комнате. Правда, от мысли об этом Антона натурально встряхивает.       Перешагивая через сосуды, Антон движется дальше по коридору; там стены обросли так плотно, что едва удается протиснуться, вжав голову в сдвинутые плечи. Пахнет сильнее, Антон всерьез побаивается сблевать себе же за ворот, и пыхтение Арсения за спиной свидетельствует о том, что ему не лучше. Наверняка непросто будет вернуться сюда и жить, будто ничего не было, думается Антону; он одергивает себя. Для того, чтобы эта проблема стала актуальной, тут надо закончить и еще умудриться выбраться.       Дверь в комнату оказывается открыта.       Внутри… неприятно, конечно. Но нет ничего, к чему Антон не был готов.       Гнездо разрослось — теперь это огромный ком спутанных черных узлов, десяток глаз так же мгновенно обращается к проему, но они спрятаны сильнее, и больше никакой реакции от мерно бьющегося кокона не следует. За ним наблюдают будто бы… с интересом. Будто его тут ждали. О том, как это может быть связано с их относительно легко прошедшим путешествием, Антон решает не думать. Он ступает за порог, под ногами скользко — пола тут нет вообще; осматривается. Те же детские вещи, обвитые проводами, тот же запах, уже пропитавший собой каждую клеточку тела. Нараспашку открыт шкаф, валится на бок маленький рабочий стол, криво стоит кровать, лежит перевернутая коробка с игрушками, книжная полка отчаянно держится на одном гвозде. Ощущение, что ему специально показывают: маленькой девочке тут не спрятаться. Нигде, кроме как в глубине гнезда.       — Видишь что-нибудь необычное? — Антон спрашивает, обернувшись к неуверенно вошедшему Арсению.       Тот, завидев кокон, чуть подается назад.       — Кроме вот этой херни? — указывает вперед одной рукой, второй плотнее прижимая пальто к лицу.       — Ага, — кивает Антон. — Кроме нее. Она как раз к месту.       Настолько, что Антон даже не чувствует такого ужаса, как в прошлый раз. Разве что по коже неприятно раздается чувство, что эти огромные глаза неотрывно наблюдают за каждым движением. Арсений шумно сглатывает, заметно позеленев. Осматривает комнату и за что-то цепляется удивленным взглядом.       — Вон, — кивает куда-то в угол. — Заяц лежит, он потерялся больше года назад. Такой скандал был, мне… Алена рассказывала.       Антон высматривает в мешанине сосудов игрушечного зайца. Небольшой, потрепанный, явно любимый, он сейчас крепко перевязан по всем четырем тканевым лапам и даже ушам. Старательно огибая гнездо, лишь бы на нем не сосредотачиваться, Антон делает несколько осторожных шагов в ту сторону. Кажется, что он слышит, как со скользящим мясным звуком за ним поворачиваются глаза. Игнорирует. Хватается за игрушку, начинает ее распутывать одной свободной рукой, и вены на ощупь холодные, плотные; ему не доводилось трогать человеческие внутренности — это по части Позова, — но Антон отчего-то уверен, что ощущаются они именно так.       Заяц оказывается в руке, а вены, точно щупальца, разом уползают куда-то, находят себе, куда им теперь пристроиться. Парочка тянется к ногам — Антон почти отпрыгивает, едва удержав равновесие.       — Будет праздник, когда вернешь, — улыбаясь глазами, он протягивает игрушку Арсению.       У того во взгляде на секунду проскальзывает какая-то невероятная горечь. Антон не задумывался об этом раньше, не до того было, но может представить сейчас, как ему тяжело. Непонятно, что делать, куда идти, как Кьяру вообще вытаскивать; еще и твари эти повсюду, и проводник так себе, точно не вселяет дополнительной уверенности. Антон бы хотел, он, может, поэтому так старается хотя бы виду, как ему на самом деле самому страшно, не подавать; но просто не знает, как. Навыки социализации явно хромают после стольких лет, да и никогда Антон не был специалистом по моральной поддержке. Ему поддержка не помешала бы самому.       Арсений принимает игрушку, прижимает к груди, поднимая глаза. Кажется, что теплеет эта его промозглая синева, втягиваются колючки. От этого щемит в груди — опять — тоской по таким простым человеческим вещам, которые, вот, по иронии происходят в совсем непростых и не совсем человеческих обстоятельствах. Мелькает мысль, что они с Арсением могли стать друзьями. Он, конечно, напыщенный хмырь и шутит невпопад, когда нервничает, но в последнем они похожи, а в остальном — кто не без греха? Этот зато и начитанный, и, когда хочет, вполне себе приятный в общении, и что-то у него есть в жизни, ради чего он пойдет на все. Антон это в людях всегда уважал.       И да, они, наверное, могли бы сойтись. Покинув эту сторону все вместе, продолжить общаться, а то Антон уже загибается от одиночества. Арсений мог бы советовать ему фильмы. Антон мог бы врать, что понятия не имеет, что такое этот ваш «Кинотавр»: что-то из «Гарри Поттера»?       Мог бы, если бы планировал уходить.       Антон обрывает себя и слишком резко поворачивается к гнезду. Надо с этим заканчивать: и с их поисками, и с размышлениями, идущими не туда.       — Попробуем прорваться, — говорит, первым делая шаг вперед.       Арсений сует зайца себе в рюкзак, встает сбоку.       — А это безопасно?       — Я… понятия не имею, — честно признается Антон и отпускает ворот толстовки, освобождая обе руки.       Не то чтобы ткань так уж спасала от вони, но без нее становится совсем тяжко. Приступив к попыткам продраться сквозь тугие сплетения вен, Антон старается вообще не дышать — запах все равно будто впитывается кожей, точно он какое-то земноводное. Арсений к нему присоединяется чуть погодя, тоже задерживает дыхание, крепко сжимает губы, щурится и по цвету все меньше начинает походить на живого человека. Антон бы пошутил, что, может, это и пахнет тут от него, но все силы уходят на дело.       Даже крошечную щель образовать не получается, сколько бы они с Арсением ни потели, так тесно сосуды прилегают друг к другу. Руки краснеют, скользят, опоры под ногами почти никакой, а клубок все не распутывается. Только глаза вертятся, наблюдают за их движениями, как будто с издевкой.       Антону в голову приходит, вероятно, ужасная мысль.       — У тебя что-нибудь острое есть? — он обращается к Арсению, тут же закашлявшись. Усмехается, уже вновь прижав толстовку к лицу: — В идеале вилка, конечно.       Арсений поступает умнее: сначала закрывается воротником, потом говорит:       — Хочешь сказать, что пистолет ты взять догадался, а нож — нет?       — Хочу сказать, — Антон все никак не может откашляться, — дай, пожалуйста, что-нибудь острое, или я насильно одолжу твои очки.       Арсений закатывает глаза, ворчит, но начинает рыться по карманам. Вытягивает перьевую ручку: на вид тяжелую и дорогую.       — Это подарок, — поясняет, нехотя протягивая ее Антону.       — Сожалею, — у Антона даже выходит искренне: ручка и правда красивая.       Но он ее все равно открывает, перехватывает поудобнее и прицеливается в ближайшее глазное яблоко. Если бы Антону давали сто рублей за каждый раз, когда он протыкает огромный глаз, у него было бы двести рублей, что немного, но странно, что это произошло дважды.       Удар получается нанести быстрый и точный. С хлопком рвется тонкая пленка, брызжет густая жидкость, раздается оглушительный визг, от которого Арсений рядом падает на колени, но Антон заставляет себя держаться. В образовавшуюся дыру просовывает руку так глубоко, как может: по локоть, — второй не дает сомкнуться прорехе. Кокон орет ультразвуком, начинает колотиться, как зашедшееся сердце, сосуды по стенам приходят в движение, вздрагивают, натягиваются, вся комната будто начинает ходить ходуном. А Антон все лезет и лезет рукой внутрь, снаружи уже почти прижимаясь щекой к взбесившемуся гнезду.       — Кажется, что-то есть! — он кричит, когда пальцы нащупывают внутри пустое пространство.       Арсений кричит что-то в ответ, но за визгом его не слышно, а руку Антона изнутри вдруг хватает — крошечная, точно детская рука. На секунду загорается надежда, Антон крепче цепляется за маленькую ладонь, готовится уже тащить на себя, но вместо этого чувствует,       что его с нечеловеческой силой тянут внутрь.       Перед ним резко образовывается провал, вены начинают пропускать вперед, но оплетают при этом со всех сторон. Последнее, что он слышит, это свое имя голосом Арсения и задорный девичий смех.