планета чувств

— Родной. — Я тут. Рядом. Наконец-то рядом, — он падает в руки, которые всегда его ловят. В жизни каждого из них были взлеты и падения. Говорят, чем выше взлетаешь, тем больнее будет падать. Эти слова нельзя было применить к ним, потому что есть тот, кто всегда поймает. Как бы высоко ни взлетели, и на какой бы скорости их ни столкнули вниз, ни один никогда не расшибется в лепешку. Это сделает тот, кто будет ловить, лишь бы уцелел тот, кто падает. Они умели поддерживать друг друга. Когда Тэхёна совершенно безосновательно валили на одном из предметов в университете, Чонгук всегда был самой надежной подушкой безопасности. Ким тогда долго и упорно взбирался вверх, карабкался по лестнице, хлипкой и шаткой, учил до поздней ночи и из раза в раз нормально реагировал на пересдачи, которых у него ни по одному предмету кроме этого не было. А потом, когда пришло время итогового экзамена, Хван Лихун — преподаватель по биохимии, сказал, что таким, как Ким, не место в космическом пространстве, завалив его и поставив тройку. Это испортило Тэхёну весь диплом, и его долгий и упорный труд был перечеркнут несколькими словами. Вот тогда он и понял, что падать больно, но не так страшно, если внизу тебя ждут с распростертыми объятиями и губами, готовыми целовать макушку с вьющимися волосами, успокаивая. Сейчас, стоя друг напротив друга, они одеты в специальные костюмы. Их уже ждут индивидуальные скафандры. Руки пробирает дрожью. Хочется коснуться любимого, но все, что им удалось урвать пока что — это короткие объятия, а теперь они только стоят и смотрят. Воздух между ними будто взрывается маленькими петардами. На месте стоять просто невозможно, поэтому они оба переминаются с ноги на ногу, пока слушают инструктаж по технике безопасности, который и так способны пересказать, даже если их разбудить посреди ночи, без ошибок, проговаривая каждую запятую и тире. Они пытаются смотреть на главного инженера и его команду, что еще раз напоминает про ключевые рычаги, кнопки и в общем проходится по всей приборной панели. Они настраивают связь, прикрепляют трубки к кислородным баллонам и в который раз перепроверяют все системы жизнеобеспечения, которыми оснащен скафандр. — Можете хотя бы вид сделать, что вы меня слушаете? — Мин Юнги на нервах, поэтому слова звучат кисло и неприятно, но он прав. Нужно слушать, а не рассматривать лица друг друга, проверяя те на наличие всех родинок, которые обязательно будут зацелованы. Только дайте им выйти за пределы атмосферы Земли.  — Мы все это знаем. Не первый же раз летим, — тон Чонгука ровный и такой до щемящей сердце боли родной. Так давно Тэхён не слышал этот тембр голоса, который медом в уши и патокой по венам.  Как же хочется наброситься на губы Чонгука и зацеловать до посинения. Чтобы они полыхали и немели, опухли и были мокрыми от слюны. В животе котел бурлит, щекоча пузырьками органы изнутри. Все тело изнывает от желания прикоснуться, вдохнуть родной запах, что витает так близко, но все равно нет возможности уткнуться носом в шею и наполнить им до отказа легкие. Чтобы аж гореть начали, чтобы до жжения в горле от парфюма, что подарил сам же в какой-то из вторников.  У них была маленькая традиция — дарить подарки исключительно по вторникам. Это началось давно. Первый год в компании прошел тяжело, а начало этого пути было колючим и тернистым. Первый проект Киму удалось выдрать зубами. У него был завал в лаборатории, мозг плавился от количества информации, которую нужно было перепроверить и сопоставить, и Чонгук не придумал ничего лучше, чем подарить три пирожка в форме рыбки с начинкой из красной фасоли. Ким тогда запищал, как девчонка, а потом получил такой же девчачий чмок в лоб. Тэхён потом еще долго молчал о том, что в тот момент понял — с Чонгуком у них на всю жизнь. Без него уже никак. Не надо, не хочется и уже, кажется, не можется. Мужчинам измеряют жизненные показатели. Врачи не суетятся, но вот у начальства сдают нервы. Старт — это всегда страшно. Они могут быть на сто процентов уверены в технике, но это железо, а оно может в любой момент подвести. Они выходят на площадку, откуда их забирает специализированный транспорт и везет к кораблю. Желудок начинает стягивать противная пружина. Полет на соседние планеты  — страшно, а полет через черную дыру в другую Галактику — вообще что-то нереальное и даже, может, смертельно опасное. У Тэхёна повышается частота сердечных сокращений, и это видно на аппарате, который непрерывно фиксирует его показатели. Чонгук обращает на это внимание и незаметно для всех проводит по пальцам, созданным для смычка скрипки, своими узловатыми и шершавыми, пытаясь успокоить.  Тэхён немного вздрагивает, но почуствовав нежное поглаживание по тыльной стороне ладони, рвано выдыхает. Страх за жизнь Чонгука туманит разум. Он опытный астронавт, но сегодня все мысли смешиваются в единый поток бессвязного бреда, и Ким натурально пугается. Рядом сидит такой же человек, но сердце у него отбивает быстрый ритм далеко не из-за страха, а из-за мягкой кожи под пальцами. Тэхён теплый, не то что космическое пространство, которое они через несколько часов будут рассекать на огромной скорости на пути к неизвестности.  — Родной, я рядом, — слова действуют как лучший в мире седативный препарат.  Вот что нужно говорить в самые тяжелые периоды жизни. Вот что способно заменить кислород и дарить жизнь. Вот что хочется слышать на повторе несколько жизней подряд, а потом заменить на такую же фразу, только перевернутую задом наперед, и слушать еще столько же. Она лечит, помогает, создает, возносит и дарит. Три слова, но не те самые заветные, а те, которые нужнее, правильнее и только для них. У них ведь любовь такая, и язык любви такой — свой. Уникальный и неповторимый, местами с недочетами, но они стараются это исправлять, вносить коррективы, не используя запрещенные приемы. Все по правилам, установленным ими самими.  Слов в ответ не ждут, потому что и без них понятно, что рядом, что любят, что ценят и разделяют страх перед неизвестностью. Но неизвестность там, далеко. От нее будут отделять слои прошивки металлов космического корабля и самый обволакивающий взгляд во Вселенной. Он окутает чувствами, которые даже словами описать нельзя. Но они понимают, потому что это что-то только для них.  На них надевают скафандры. Чонгук и Тэхён понимают, что следующее прикосновение кожа к коже, необходимое им наравне с кислородом, будет только через несколько часов. Проверка связи, настройка датчиков измерения давления и температуры. Они готовы ровно настолько, насколько это вообще возможно.    Взлет. Запредельная скорость. Толчок. Жар и почти потеря сознания. Огромная перегрузка и попытки привести себя в чувства. Они решают ряд элементарных задач на логику и тесты, необходимые для оценки восприятия цветов и запахов. Это огромная работа как астронавта, так и людей, что сидят сейчас в компании и руководят процессом.  Только один стоит и смотрит не за двумя астронавтами, что проделывают очередную озоновую дыру в атмосфере, а за камнем, что снова искрится и полыхает, окрашивая комнату в фиолетовый цвет. Чонгук не видел, но куб весь черный. Матовое покрытие сдерживает яркость. Если бы его не было, то человек бы ослеп за пару секунд.  — Они думают друг о друге даже в те моменты, когда тело просто разрывается на кванты, — у мужчины уже выработалась привычка разговаривать с камнем. Кажется, только он понимает все его чувства. Но сам камень на него никак не реагирует. Ему нужна чистая и светлая, а у Намджуна есть разве что любовь к бумажкам, статьям о себе и возможно немного любви к арабике. Такой же горькой и терпкой. Ким Намджуну подходит этот напиток. Двоих в корабле уже перестало трясти, сдавливать и прокручивать на триста шестьдесят градусов. Видимо, попали в зону наслоенных шаров воздуха и из-за этого их закрутило. Самое сложное позади. Сейчас невесомость и приступ смеха, который рвется наружу, щекочет стенки гортани и срывается с губ звуком, сладким для ушей Чонгука. Говорят, смех продлевает жизнь. Но если это не смех Тэхёна, то он не делает ровным счетом ничего. Потому что только этот бархатный звук, который зарождается глубоко внутри легких, а потом быстро и целенаправленно выплескивается во внешнюю среду, кружит Чону голову и вызывает счастливую улыбку, которая точно заставит его жить дольше. Чтобы слышать этот смех до последнего вздоха.  — Мы смогли, Чонгук, — Тэхён задыхается. Нужно пару минут, если не часов, чтобы тело привыкло. Им придется проделать путь длиною в несколько дней, прежде чем они доберутся до Черной дыры.  Связавшись с командным управлением, они доложили обстановку, передали показатели собственного состояния и показатели корабля. Руководство еще раз напомнило, что им нужно отчитываться минимум два раза в сутки, а все остальное записывать в дневники. Так и моторика не притупляется, и они ничего не упустят, когда будут делать финальные отчеты. «Конец связи», а потом динамики отключаются и два взгляда встречаются. Они понимают друг друга без слов и нажимают на кнопки разблокировки скафандров. Раздается характерный звук. Астронавты неотрывно смотрят друг на друга.  — Мы правда это сделаем? — Тэхён уже восстановил дыхание. Во взгляде читается безумный интерес.  У Чонгука губы чешутся, а сердце снова ускоряет ритм. Они всегда делились своими глупыми идеями, планами на будущее и мечтами присвоить себе планету, ну или хотя бы звезду.  — А ты хочешь? Потому что я да. Думал об этом весь последний месяц, и, кажется, именно эта мысль не дала мне отключиться, когда мы вышли на орбиту, — он отстегивает ремень безопасности и взлетает.  Невесомость — это прекрасно. Ужасно, конечно, для мышц и сердца. Для всего организма ужасно, но мозг будто расслабляется, а язык обмякает. В собственном рту, а хотелось бы, чтобы в родном и таком любимом. Чонгук делает незамысловатые выученные и отточенные многочасовыми практиками движения, отстегивает Тэхёна и ловит за талию. Хватает одной секунды, чтобы прижать тело к себе. Дистанция сокращается мгновенно, будто Вселенная схлопывается в точку, а потом яркой вспышкой взрывается, зарождая что-то новое, не существовавшее ранее, неизвестное, но такое манящее. Сотни галактик, тысячи планет и миллионы звезд не манят так, как губы напротив. Малиновые, как Марс, что фотографировали много раз, пытаясь уловить все тона и полутона, но так и не смогли. А они вот тут, прямо перед глазами Чонгука. Эти губы манят, блестя от слюны, потому что их нетерпеливо облизывают, и с маленькими ранками, потому что их наверняка кусали, когда тело преодолевало силу земного притяжения.  — Так хочу, но так боюсь, — Чонгук останавливает себя и сам не понимает зачем. Так хотел поцеловать, что просто бредил этим последние несколько дней. Эти теплые губы эфемерно касались, как всегда нежно и ласково, его шеи, скул, подбородка и мочки уха, выдыхая шумно воздух. А у Чонгука от ощущений — голова кругом и клубки углекислого газа из легких навылет. Потому что невозможно. Тэхён невозможный. — Чего ты боишься, родной? — голос, любимый голос заставляет сердце сладко трепетать. Он любит до дрожи в коленках, до мутного рассудка и до звезд перед глазами. Эти звезды сейчас перед ним, стоит лишь подлететь к иллюминатору и увидишь, но Чонгуку лишь одна нужна. Та, у которой восемь букв в названии. Та, которая заставляет все остальные потухнуть, потому что стыдно именовать себя звездами, когда сияет его улыбка. Самая яркая, самая запоминающаяся. Самая близкая звезда к Земле — Солнце. Самая близкая звезда к сердцу Чон Чонгука — Ким Тэхён.  Симбиоз планет, что плещется в глазах Тэхёна, пьянит похлеще самого крепкого алкоголя. Пусть хоть выдержка в несколько сотен лет, пусть хоть именуют пятизвездочным, пусть хоть односолодовый и янтарно чистый. Плевать. Этими глазами хочется напиться, забыться, утонуть и исчезнуть. Чтобы запомнились только две радужки цвета бурь Сатурна и рельефов Марса.  — Целовать тебя боюсь, — наконец-то говорит, и Тэхён не может сдержать квадратной улыбки, от которой у Чонгука сердце скачет, как ноты в нотной тетради, записанные виртуозом, который никогда этого не делал раньше, а тут решил и теперь забавляется. — Боюсь, что рассыплюсь звездной пылью, когда почувствую твой вкус. Я же не переживу, сердце слабое, — и он слышит смех. Чистый, бархатный, ласкающий каждый слуховой нерв. — Ты же целовал меня много раз, глупый, — так любит. Так щемит сердце, что у него слезы в уголках глаз собираются, хотят обрушиться счастливыми бусинами вниз по медовой коже щек, которые целованы не раз.  Чонгук целовал. Чонгук даже опорочил не раз эти щеки своим семенем, но это не то. Сейчас не та обстановка, не та ситуация, не то время и не тот момент. Сейчас по-особенному. У астронавтов не может быть слабое сердце. Чонгук врет и не краснеет, а Тэхён краснеет и целует сам. Подается вперед и обхватывает плавно нижнюю губу, втягивая и облизывая языком. Чонгук в ту же секунду рассыпается, но чтобы потом собраться и ярко заискриться, отдаваясь поцелую, Тэхёну, будто в последний раз. Он держит родное тело крепко, не оставляя и миллиметра пространства между ними, будто вжать в себя пытается, и целует. Гуляет губами по любимым малиновым, а руками ведет по шее и затылку. Немного прикусывает губы, толкается в рот языком и находит там юркий Кима. Они сплетаются и нежат друг друга. Мычат, тихо стонут и парят в воздухе, что не сдерживает их гравитацией. За иллюминатором — космос. Планета Земля вращается вокруг своей оси и медленно вокруг Солнца по своей траектории, заложенной где-то в генетическом коде вселенной, а тут только две пары губ, что не могут насытиться друг другом.  — Ты сейчас истратишь весь наш кислород на стоны, — шепчет прямо в рот Чонгук и лижет верхнюю губу. Счастливый, как студент, который дорвался до первой любви. Который целует жадно и со вкусом, оторваться не может, потому что боится, что оттолкнут. Может, его и да, но Чонгука точно нет. Никогда. Не в этой жизни. Не Ким Тэхён.  — Хочешь прекратить? — Ни за что на свете, — и снова обхватывает блестящие от их общей слюны губы. Тэхён вкусный и мягкий, как свежая выпечка. Родной и пахнет домом, даже когда они так далеко от него.  А вообще что такое дом? Наверное, для Чонгука это уже давно не четыре стены, кровать, кофеварка, что ломается несколько раз за месяц, и даже не их люстра. Это Тэхён. Весь он. Один человек и целый мир для Чон Чонгука. Дом — это медовая кожа, темные кудри, родинки по всему телу, которые Чонгук собирает губами каждый раз, когда они занимаются сексом или просто перед сном. Дом — это «хватит ныть каждое утро, просыпайся уже». Дом — это короткий, но такой значимый поцелуй возле главного входа в их компанию на прощание. Дом — это единственный синоним к слову «Ким Тэхён».  Или нет. Не так. Ким Тэхён — это единственный синоним к слову «дом».  Константа. Аксиома. Факт. То, что не требует доказательств и априори воспринимается как что-то постоянное, неопровержимое и точное. Попадание в десятку. Ровно в цель каждый раз. — Ты меня раздеваешь, — дыхание сбито напрочь, но по взгляду Чонгука понятно, что он, видимо, только этого и добивается.  Что они творят?  — Знаю, — щелкают механизмы, оттягиваются ремни и нажимаются кнопки. Тэхён парит в воздухе, цепляясь за скафандр любимого, и нелепо высовывает руки и ноги из своего.  Свобода и невесомость. Окрыленность и любовь. Жажда и насыщение. Вот, что чувствует Ким Тэхён, когда целует снова родные губы. Будто апогей их любви. Вот так как всегда, не как у всех, оттого и лучше быть не может. Лижет, посасывает и кусает, потому что не может сдержаться. Руки сами находят те же механизмы и ремешки, чтобы освободить любимого от оков тяжелого скафандра и прикоснуться почти телом к телу. Ближе, потому что хочется до дрожащих рук, что не слушаются и не попадают в правильные позиции замков и заклепок.  — Не спеши, — говорит и забавляется от того, как Тэхён нервничает и бесится, когда не получается отодвинуть очередную застежку.  — Я хочу тебя. — Прямо так? Когда нет гравитации и мы просто висим в воздухе? — удивляется, но не сказать, что не возбуждается.  — Черт, Чонгук, помоги, иначе я его сломаю, — а Чонгук смеется, но помогает. Не может не. Тоже хочет, хоть ему и нравится изводить Тэхёна, но это потом, позже. Сейчас дорваться бы до обнаженной медовой кожи и расцеловать каждый сантиметр острых ключиц. Громкий вой сирены останавливает два рвано дышащих тела. Слышится отборный мат от Чона и тихий смех Кима. Они на задании, а поэтому нужно быть начеку. Нельзя расслабляться. Они плавными движениями добираются до штурвала и садятся на места, закрепляя ремни безопасности. Чонгук нажимает кнопку, что отвечает за гравитацию, и механизм срабатывает, приземляя все на пол. Они не закрепили скафандр Тэхёна, и он с грохотом летит вниз, благо был не так высоко над поверхностью и ничего не повредилось. Чонгук выдыхает. О чем они только думали, когда хотели вот так все сделать? Без подготовки, совсем не подумав о последствиях.  — Почему включилась сирена? — Тэхён нервно кусает губы и что-то сверяет в планшете и на контрольной панели. Морщится и прикрывает глаза, губы шевелятся, проговаривая что-то шепотом, и Чон уверен, что он что-то высчитывает.  Чонгук не отвечает. Он не видит явной поломки корпуса или систем внутри корабля. С этим все в порядке. Почему сигнальные лампочки начали гореть красным, непонятно. Причина точно должна быть. Но вот какая? — Мы попали прямо в зону повышенной радиоактивности. Видимо, Черная дыра намного ближе, чем мы представляли. Чонгук, — Ким поворачивается корпусом к нему и с нескрываемым страхом, тревогой и дрожью в голосе произносит, — нас начнет засасывать через четыре с половиной часа. Мир не схлопывается. Он растягивается, как кусок вонючей подпаленной резины. Та, что дымится черным и плавится противно. Подстава — не то слово, которым Чонгук хочет описать ситуацию. Предательство тоже не подходит, потому что их сердца не были близки, чтобы предавать. Ему даже телом не хотелось быть близко рядом с этим человеком. Ким Намджун знал. Он понимал, что так будет. Что они с Тэхёном не будут лететь к кротовой норе несколько дней. У них не будет времени на подготовку. Сколько еще скрыл этот человек? Лжец. Вот кто он. Чон чувствует себя обманутым. Неприятно и склизко на душе.  Рядом Тэхён. С зацелованными губами и растрепанными волосами. Нужно взять себя в руки, собрать по щепкам и быть опорой для него. Он сможет. Он сильный. Даже если нет, придется. Ради Тэхёна он сможет все.  — Мы будем готовы, — произносит Чонгук твердо и видит, как Тэхён неуверенно кивает. Соглашается. У них нет выбора.

один звезда два звезда

— Это ведь неправильно. Мы должны были им сказать. Почему ты мне ничего не сказал? Черт, Намджун, так нельзя делать, — у Юнги сейчас мозг начнет закипать. Злость в крови бурлит бурным потоком, а непонимание ситуации выбивает из колеи окончательно. Как можно было не сказать о такой важной детали? Чем он думал? У него внутри правда ничего живого не осталось?  Намджун стоит и смотрит на два экрана, что передают изображение. Одно показывает куб. От него четкими яркими лучами исходит фиолетовое свечение, что ни на миг не перестает освещать комнату. Завораживает. Ким, будто наркоман, повернутый и загипнотизированный смотрит на куб. На втором же экране, на который он изредка косит взгляд, видны два астронавта. Они с Мином слышали их разговоры, слышали звуки поцелуев и каждое произнесенное слово, слышали, что астронавты напуганы и встревожены. Но уже ничего не поделаешь. Они подписали контракт, задали все интересующие вопросы и сейчас приближаются к Сонгвагусу — черной дыре, которая ведет в галактику Эльтава. В ней находится та самая планета, у которой еще нет названия, но есть то, из-за чего она важна, как никакая другая.  — Мы уже сделали. Они уже там. Ничего не изменишь. Они должны преодолеть нору и попасть в Эльтаву, — голос даже не дрогнул ни разу. Намджун без эмоций, без сердца и без совести. Без ничего? Наверное. Знать только ему одному.  — Ты и вправду ублюдок, — повторяет слова Чонгука Мин и выходит из смотровой. Дверь глухо хлопает, а Ким все пялится на фиолетовый камень, скрытый за матовой поверхностью куба.  — Я знаю, Юнги. Я знаю.

один звезда два звезда

Конечности немеют, мозг будто разбухает, как губка, на которую льют воду, зубы непроизвольно стискиваются до боли, спину ломит, будто кто-то вытаскивает хребет через поясницу, в которой до этого проделали дыру. Мучительно медленно, но на самом деле до невыносимого быстро. Время растягивается, как и они сами. Кажется, что все удлиняется, а впереди только белый свет. Тоннель из которого нет выхода?  Родная рука чувствуется спасательным кругом, глотком холодной воды в пустыне, порцией свежего кофе после короткого сна. Правильным весом на кисти. Пальцы сплетаются. Тэхёна — созданные для смычка скрипки или клавиш рояля, и Чонгука — узловатые, с потрескавшейся кожей. Будто сквозь толщу воды Чонгук слышит: — Родной. Незамедлительно отвечая: — Я тут. Рядом.