планета чувств

— … Тишина. — … Это не похоже на спектакль, в котором он принимал участие в начальной школе. Это не опера, в которую они ходили вместе, дабы скоротать время перед встречей с родителями. Это даже не громыхающая на всю киноиндустрию премьера захватывающего, как обещает трейлер, который все смотрят и слушают вполуха, фильма. Ты не сидишь задницей на сцене школьного актового зала, изображая высокоинтеллектуальную расу, которую встретил на несуществующей планете. Ты сидишь за штурвалом космического корабля, и тебя раздирает, растягивает, выкручивает, сжигает, распыляет. Стирает в порошок, пытается уничтожить доступным способом, а способ один, и очень эффективный — давление. Оно тут колоссальное, запредельное. Ощущение, что стрелка барометра в любую секунду готова вылететь, протаранив стекло. Тяжело. От напряжения болит все тело, болят даже глазные яблоки. Их будто выдавливают, вырывают, прокручивают и сплющивают. Тяжело и больно. Вокруг не высокие стены с толстыми колоннами и замысловатыми арками. Нет балконов и биноклей, нет голоса, который должен до мурашек пробирать и заставлять рот открыть от восторга. Ничего нет из этого. Потому что вокруг них космический корабль. Холодный металл и нержавеющие сплавы. Слои железа, которые ничуть не помогают от звука, который разрывает барабанные перепонки. Глядишь и лопнут, чтобы не слышать, как оперная певица берет высокие ноты. Это невыносимо. Казалось тогда. Сейчас все в разы, нет, в тысячи раз хуже. В ушах звенит, заложило и давит. Чертово давление. Если они оглохнут, это будет одним из худших исходов миссии. Сглатывают слюну, все, как учили. Крутят шеей, чтобы активизировать блуждающий нерв. Им нужно дышать, чем глубже и спокойнее, тем лучше. Давление. Оно не дает. Грудную клетку сжимает, крошит все кости внутри. На самом деле нет, но так кажется, и это опять же больно.  В боевиках герои орут, как и зрители с ведрами попкорна и литрами колы. Тут не так. Ведрами можно наполнять не вздувшуюся кукурузу, а страх. Он топит каждую клетку. Черпай, и останется еще океан. Вокруг словно ничего не существует. Их сдавливает, сплющивает, роняет и поднимает на запредельных скоростях. Они-то не видят, что их скорость на датчиках измерения равна минус восьми. Такое вообще возможно? В кротовой норе возможно все.  Литры пота стекают по телу. Чонгука бросает в жар, а потом резко в холод. Ему кажется, что он сходит с ума и начинает видеть галлюцинации. Слух подводит, но отчетливые звуки сирены прорезаются в измученное сознание, которое пытается хвататься за реальность. «Только не отключайтесь» — мысль, что им пытались на коре головного мозга отпечатать. А что поделать, если там кроме миллионов слов признаний в любви ничего не хочет гравироваться? Оно так и осталось в подсознании. Вот сейчас спасает, пытается по крайней мере достучаться до разума и не дать уйти в небытие.  Сильный толчок. Будто жевали, жевали, а потом выплюнули. Тишина. И осознание. Все это время они держались за руки. Скафандр мешал, но они вцепились друг в друга мертвой хваткой и пообещали ни за что не отпустить.  Неужели получилось? Они в Эльтаве? Поверить невозможно, но разные оттенки синего свечения повсюду тому доказательство. Они на месте. Желудок ест сам себя, мозг прожарки медиум, а кровь превратили в белковый крем, что взбивал опытный кондитер. Глаза щиплет. Если прикоснуться к губам, то, кажется, они раскрошатся. Пересохли до ужаса. Кожу стянуло, такое чувство, что сбросили килограмм двадцать. Первый вопрос, который интересует: «как себя чувствует Тэхён?». Второй: «сколько времени они находились в кротовой норе?». Второе потом, сейчас состояние Тэхёна — задача первостепенной важности. Сознание рисует вихри линий, кучу зигзагов и волнообразных витков. Перед глазами все синее. Цвета индиго переливаются слоями синевы, маренго рябит серыми нотками темного синего, заполняя далекие уголки галактики, что может увидеть человеческий глаз. Рядом родной человек дышит и смотрит перед собой. Он будто в прострации. Чонгук пугается, но быстро берет себя в руки: поднимается с места и первая попытка сделать шаг терпит неудачу — подкашиваются ноги, и он падает. Мысли улетучиваются в сторону отрицательной гравитации. «Неужели им придется по-пластунски преодолевать давление в несколько атмосфер, обрушившихся на тело?» — Чонгук думает и думает. Ураганами мысли сшибают все здравое, что до этого момента пыталось удержаться в голове. Штормы брызгами селят соленые, разъедающие раны сомнения. Чонгука тошнит, но он группируется всем телом, пытаясь подняться. Мышцы будто кто-то перерезал ножницами, как мэр на открытии нового зоопарка — красную ленту. Они опали легкой полоской атласной ткани куда-то вниз тела и не хотят приходить в нормальное физиологическое состояние. Сердце гулко стучит не то от переживаний, не то от осознания своей беспомощности, а Тэхён сидит на месте и как сумасшедший пялится в иллюминатор перед собой.  — Тэхён, я не могу встать, помоги, — сипит Чонгук и понимает, что голос превратился в противную наждачную бумагу, которая дерет и цепляется за каждую молекулу воздуха, витающую на борту космического корабля. Он неприятный и хриплый. Это заставляет поморщиться. Эмоций Тэхёна он не видит.  Замечает лишь то, что его любимый отстегивает ремни безопасности, его руки немного дрожат, видимо, из-за той же перенагрузки и так же, не отводя глаз от стекла, за которым как на параде выстроились планеты разнообразных оттенков синего, идет к Чонгуку, тяжело переставляя ноги. Кажется, он совсем не обращает внимания на то, что тело свинцом налито. Движения рваные, но все внимание пригвождает к себе вид за стеклом. Тэхён его поднимает небрежно и неаккуратно. Как-то бесчувственно. Чонгук этому не придает значения. Его поднимают, придерживая за руки и спину, но как только ноги разгибаются, Тэхён его отпускает и отходит. Его магнитом тянет к стеклу, пока Чон разминает руки и ноги, крутит шеей и пытается отстегнуть верх скафандра. Мешает жутко. Его тело и так через раз слушается, видимо, отходя от перегрузки, так еще и эта глыба весом в несколько десятков килограмм сковывает движения.  В голове у Тэхёна полный штиль. Пустыня, по которой перекати-поле снует туда и обратно, отдаваясь в руки шаловливым ветрам, что обжигают кожу, припечатывая ультрафиолет к эпителию. Пусто и спокойно. Он видит за стеклом необычную красоту: планету, что покрыта пушистыми облаками, за которой наверняка скрывается что-то невероятное, но что именно, пока увидеть не удается. Слишком плотно облака затянули сферу. Воображение рисует разнообразных животных и причудливые растения. Ему кажется, что планета излучает свет, но какой-то слишком тусклый. «Может на ней сейчас ночь?» — эта мысль затмевает даже ту, которая крутилась в голове с того момента, как астронавт помог человеку. Своему напарнику? Его, кажется, зовут Чон Чонгук. По крайней мере, так написано у него на нагрудной эмблеме рядом с логотипом космической компании, в которой работает Тэхён.  — Ты как? — Чонгук подходит к Киму и приобнимает за плечи, все так же скрытыми за слоями термоустойчивой ткани и легкой прошивки сплава драгоценных металлов. Но Ким делает шаг вперед, становясь ближе к стеклу. — Когда мы спустимся на ТН242SdT? — первый звоночек, и Чонгук с трудом сдерживает свое удивление. Планета, на которую они должны будут высадиться, имеет только научное название, которые Тэхён никогда не использует. В его стиле придумать название самому, используя слоги разных слов. То, что вопрос игнорируется, Чонгук на этом не акцентирует внимания. Если Тэхён разговаривает и выдает заинтересованность в дальнейшем плане, хоть он и известен, значит все в порядке.  — Мы должны передать информацию на Землю о том, что мы добрались в целости и сохранности, а потом будем ждать указаний от командного центра, — Чонгук делает вторую попытку приобнять Тэхёна, но уже за талию, из-за чего Ким косится на него странно и выворачивается из рук, направляясь к связным компьютерам. Второй звоночек, который и не звоночек совсем. Это мощный колокол, которым снабжена какая-то центральная вышка связи. Экстренная ситуация, крушение корабля, выход из строя всех систем на подводных лодках, короткое замыкание в проводах, что связывают два сердца. Что это? Почему у Тэхёна такой странный взгляд. Куда делись эти бури Сатурна и равнинный рельеф Марса, что смотрели с любовью, нежностью и топили во всевозможных чувствах Чонгука. Где они? Кто отобрал? Где потеряли? Неужели высосала та черная паршивка? Сырая земля с противным обитателем, который роет ходы отступления, в случае потопа, вызванного дождями. Неужели забрала все крупицы, которые день за днем вот уже на протяжении нескольких лет они с Тэхёном складывают частичка к частичке?  Не звоните. Забудьте номера, забудьте, что существует такое слово, как «звонок», только верните. У Чонгука внутри рой подбитых птиц. Они врезаются своими распахнутыми белоснежными крыльями во что-то угольное, темное и пугающее. Пачкают свои перья. Их выдирают вместе с кусками кожи. Чонгуку хочется в голос закричать. Только вот услышат ли его? А может стоит хотя бы попробовать?  — Данные передал, командный центр радовался так, будто у меня родился сын. Чонгук-щи, мы можем приземляться. Слова ведь режут получше всяких ножей, даже скальпели рядом с ними будут тупыми железяками. Больно и тяжело сделать вдох. Внутри будто поселился комок вязкого и липкого. Он клеится на все внутренние органы и сжимает их до ноющей боли. Все мысли воткнулись в два слова — Ким Тэхён. Чонгука уже не интересует планета, не интересует камень, за которым они сюда летели. Ему уже не нужны исследования и тончайшие детали контракта. Ему нужен его дом. А дому не нужен его человек? Дом не пом…  «Нет» — твердое, металлическое, грубое, местами рычащее. В голове только одно: «не мог забыть». Проще ведь сделать вид, что это дурной сон, что все нормально, что так и должно быть. Просто немного подождать. Люди же, они такие, в плохое верить не хотят. Вот и Чонгук не хочет, а потому садится нервно за штурвал и заученными движениями начинает вводить комбинации. Ему нужно посадить безопасно корабль.  — Тэхён, сядь на место, — голос уже не такой осипший, как до этого. Уже пробудился. Хочется назад в отключку, в которой Чонгук и не был, но чувства были схожи. Тэхён кивает и молча садится на соседнее кресло, пристегивает ремни безопасности и снова уплывает в свои мысли. Мысли не о Чонгуке, а о планете, на которую они приземлятся через несколько десятков минут. Они просто молчат. Точнее, Чонгука разрывает на части от того, что они молчат. Верить в то, что родное тебя забыло, не хочется. Колючими мурашками ползут по подкожной клетчатке мысли о том, что это навсегда, что не будет этих утренних сонных мычаний друг другу, не будет поздно вечером Тэхён рассказывать планы, которые нельзя исполнить, прожив даже три жизни. И плевать, что в запасе у них всего одна, и достаточно короткая. Ему лишь бы помечтать, а Чонгуку лишь бы послушать этот бархат, что срывается с малиновых пухлых губ и обволакивает каждый сантиметр души и тела. Топит в любимых тональностях, ритме и высоте. Чонгук любит голос Тэхёна. Чонгук любит Тэхёна. Чонгук — Тэхёна. Но вот наоборот уже, кажется, нельзя.  «Нет. Мысли прочь. Это все минутное наваждение после преодоления больших нагрузок. Такое бывает, наверное, вот и с Тэхёном случилось», — обманывать себя не хорошо. Но это единственное спасение, которое Чон находит, дабы не сойти с ума и не начать кричать раненым зверем, рыдать и биться в агонии. До пылающих атласных лент, что уже немного пришли в тонус.  Корабль разрезает облака. Те самые пушистые и, как оказалось, очень плотные. Их немного трясет и бросает из стороны в сторону, наклоняя не под тем углом, что был бы безопасен для посадки. Чонгук выравнивает корпус, как может. Лоб вспотел, руки напряжены, и все тело сейчас похоже на струну, что вот-вот лопнет. Разговоры. Ему нужен родной голос, чтобы поддержал, сказал, что все в порядке и у них все получится. Но Тэхён сидит и все так же смотрит перед собой. Изучает, анализирует и иногда записывает что-то в блокнот. Все, как им и говорили, чтобы ничего не забыть.  Ничего не забыть. Никого. Не. Забыть. А Тэхён заб… «Нет!» — Смотри, там река, — Чонгук все так же напряжен до предела, но ему нужно отвлечься. Просто жизненно необходимо, иначе любое неверное, резкое и неточное движение будет стоить им жизни. Они столько преодолели, чтобы потом просто неправильно приземлиться? Ну уж нет. Такого не будет. — Вижу, — эмоции отсутствуют. Тэхён водит карандашом по желтым листам блокнота и иногда высматривает вид за стеклом, — Хочу к ней сходить. Мне кажется, она должна издавать такое же свечение, которое я видел до этого, — голос глубокий, такой до боли родной, но такой холодный, что у Чонгука невольно бегут стаями мурашки по липкой от пота коже. — Мы можем сходить вместе, — отчаянно, но с полным спектром чувств, что также теплятся внутри напряженного тела, — там наверняка будут те делатавии , что тебе так понравились. Они на тебя так мило реагируют. Расправляют свой плавник и виляют тремя хвостами, — голос — корзина теплых, нагретых лучами солнца фруктов. Тех, что наполнены соком, и когда откусываешь кусочек, то он течет по рукам, капая с локтей.  — Да, помню, — помнит… — Но я хочу сходить туда сам, — в ответ голос, как сухофрукт. Тот, что трескается, крошится и неправильно засушен.  Чонгук хочет возразить, но понимает, что каждое слово жалит стаей медуз. Глаза щиплет, руки подрагивают, а ему с каждой секундой все больше и больше хочется кричать от безысходности. Чонгук понимает, что этими разговорами только больше щекочет себе нервы. Потом. Они поговорят потом. Чонгук все расспросит, и они найдут вместе решение этой проблемы. Он думает, что это может быть временно. Пару часов, и эффект пропадет. Мозг перетрудился, вот Тэхён и подзабыл его. Немного же. Совсем чуть-чуть. Всего лишь то, что Чонгук был всем для Тэхёна. Это же мелочи?  Они приземляются. Специальные установки выдвигаются и плавно опускаются на поверхность планеты. А Чонгук не может уже сдержаться, он кричит. Неужели все? Его нервы так быстро сдали контрольные позиции? Он же всегда был опорой, нерушимой крепостью для Тэхёна. А теперь вот кричит и понимает, что не слышит даже своего голоса. Не слышит? Безмолвный крик.  Осознание якорной цепью кольцует сердце. Он жадно вдыхает клубки воздуха и не понимает, что происходит. Странное чувство внутри противным плющом ползет по стенкам брюшины и оплетает цепко каждый орган, захватывая в плен. Приборная панель фиксирует состояние внешней среды, и астронавты понимают, что снаружи есть кислород. Они смогут дышать без скафандров и кислородных баллонов.  Тэхён, кажется, даже не замечает изменений внутри. Он спокойно сидит и записывает что-то в блокнот. Так же мельком глядит на экран компьютера и, будто сверяется, поднимает взгляд, вглядываясь в даль перед собой. Один короткий взгляд достается и Чонгуку. В глазах напротив нет огня, а у Чона там пожар. Только вот спасателей нет. Ему придется гореть и сгорать, а никто не услышит вой его сигнальных сирен.  Он чувствует и, кажется, не только свои чувства.

один звезда два звезда

Паника. Хаос. Тревога и, конечно же, страх за провал. Ким Намджун места себе не находит. Снует грозовой тучей туда и обратно по кабинету, метая взглядом молнии. Мин Юнги сидит. Поза расслаблена, ноги широко расставлены, но не пошло, а руки покоятся в карманах халата. Они как две противоположности. Совершенно разные, но обязаны быть вместе, работать из-за обстоятельств. Намджуну нужно заземление в подобные моменты, а характер Мина как раз то, что способно хотя бы немного поумерить его взрывоопасность. До появления Юнги ломались стулья, крошились горшки с комнатными растениями, которые вечно пополняет холлы компании секретарь главного директора, рвались на мелкие кусочки оригиналы важных документов. А еще есть он — человек настроения, что тем не менее никогда не срывается на своих подчиненных, всегда взвешенно подходит к решениям проблем и никогда не позволяет себе отдохнуть. Пак Чимин. Именно он когда-то нанял Намджуна из-за безупречного профессионализма и экспертности. Их отношения знатно подпортились, когда Ким принял решение отправить девятерых астронавтов в небытие, и после того даже сухое «здравствуйте» Пак с трудом бросал своему самому преданному коллеге и единственному человеку с ключ-картой от его сердца.  После того случая Пак Чимин решил, что такой пороховой бочке нужен свой сдерживающий механизм. Так и появился новый штатный сотрудник в лице Мин Юнги. Всегда спокойный, принимает решения хоть и медленно, но всегда верно, с энциклопедической точностью.  — Почему ты теперь об этом думаешь? — кажется, листья и то будут громче шелестеть.  Намджун, если бы мог, резал металл одним взглядом. У него там коктейль Молотова. Поднеси любую новость, что придется не по вкусу Киму, и пиши пропало. Взрыв со стопроцентным летальным исходом.  — Ты будешь мне сейчас лекции читать или может поможешь придумать, как эту проблему решить, Юнги-щи? — плюется ядом Намджун. Потому что по-другому не может, не умеет, не научен. Ему проще нагрубить, чем пожалеть. Проще высказать недовольство, чем похвалить. Проще ненавидеть, чем любить.  Пак Чимин сам это прочувствовал. На своей шкуре испытал всю прелесть ненависти Ким Намджуна. До сих пор безответно, но все так же горячо и страстно. Только вот Намджун не умеет любить, потому и избегает. Ему проще отрицать, чем признать одну истину. Любить — не значит терять, любить — значит обретать. Так просто, но не для Кима.  — Давай разложим все по полочкам, — сдержанно, четко, и, кажется, этого тона достаточно, чтобы Намджун сел, а не юлой крутился вокруг кресла, в котором и сидит человек-предохранитель, — Ты знал, что на этой планете невозможно сказать ни слова?  — Знал, — не виновато. У Кима в спектре чувств нет ничего, что отвечало бы за вину. Скорее в голосе слышны нотки страха. Конечно же, за собственную шкуру. — И ты знал, что один из них может потерять память, из-за чего все, за чем они туда улетели, перестанет иметь какой-либо смысл? — ему бы оглашать смертные приговоры или в больнице говорить, что жизнь оборвалась. Лицо не выражает ничего, кроме заинтересованности. Даже не столько в ситуации, сколько в реакции Намджуна на логически выстроенные предположения. Никакого значения не имеет то, что Юнги заранее знает все ответы на свои вопросы. Важно услышать осознанность поступка в голосе человека напротив. — Да, знал, — конечно же, как могло быть иначе? — Но я же не мог угадать, какую именно часть памяти он потеряет. Их связь была настолько сильной, что я думал ни одна черная дыра не высосет из Кима даже квадратного миллиметра воспоминаний о Чоне, — в голосе безнадежность. Неужто Мин за шесть лет работы с этим куском железа, именуемого человеком, смог вытрясти хоть какие-то непривычные для стандартного набора Ким Намджуна эмоции?  Юнги встаёт с места, идет к шкафчику. Тому, что служит мини-баром. Им нельзя пить в стенах компании, но когда директор этой же компании трахал тебя почти каждый день после работы, облокачивая тебя на эти же стены, то можно. У Намджуна была раньше такая привилегия. Сейчас нет. Сам захлопнул дверь, удалил Пак Чимина из быстрого набора в телефоне, где рядом был лишь его номер и номер пожарной, потому что Ким ужасно боится огня. И своей жизни.  — Это твоя вина, — наливает янтарную жидкость в рокс и выпивает залпом, не морщась.  — Черт, Юнги, я тебя не за этим позвал. Что мне с вот этим делать? — на стол ставится черный матовый куб. Черный. Как самая темная ночь с затянутым небом черными грозовыми тучами. Без единого проблеска и светлой частички. Куб потух. Точнее то, что в кубе, потухло. Кажется, как и чувства одного из тех, кто питал камень.  — Дай им время. — У меня его нет, — злобно рычит Намджун и подрывается с места. — Так найди, — сухо в ответ. Стакан ставится на стол, сделанный из настоящего дуба — подарок, и уходит, прикрыв за собой дверь. 

один звезда два звезда

Чонгук шагает за Тэхёном тусклой тенью. Попытки заговорить не приводят ни к какому результату. Будто воздух в легких фильтруется, а назад просто выходит через поры, не преодолевая голосовых связок. Мыслей много. Он бы даже сказал слишком. Сказал бы, если бы мог. Сейчас не может и волосы рвать на себе готов из-за этого. Тэхёна тревожить боится. Он пытается определить, какие чувства его, а какие нет. Такие же родные, но ощущаются по-другому. Как чувства другого человека. Он не слышит его мыслей, но то, что происходит внутри, отражается непосредственно на самом Чоне.  Они молчат. Раньше казалось невозможным, что такое когда-то случится. И, наверное, так даже лучше. Неспособность говорить — выбор не их, а чужой планеты, слабо подсвечиваемой всеми оттенками синего и фиолетового.    — … Тишина. — … Молчание в ответ, но какое-то слишком холодное.