планета чувств

— Ужасный, — пытается уколоть, но не того колет. Чимина так просто не задеть. У него броня. Слои из таких же фраз. Где-то на уровне локтей безобидные, а возле шеи витают густым темным облаком ненависти, брошенной прямо ему в лицо. Иногда Намджун выражается и похуже, чем просто нелестная оценка внешнего вида Пака. Это пережить можно. Вообще многое пережить можно. От пыток до секса длиною в несколько часов. Но у каждого человека есть грань, через которую переходить не стоит. А Намджун скачет туда и обратно с завидной частотой. Время остановить попрыгунчика и забрать в свой кармашек. Пак пришел поговорить, а Ким его выслушает. Выбора не оставили. — Ты просто невероятен, — говорит Чимин с легким напылением превосходства и не менее толстым слоем восхищения и садится на кресло напротив того, в котором сидит Намджун. Его поза немного кривая, лицо выражает недовольство, а драконий разрез глаз сейчас как никогда раньше напоминает огромного ящера, что может расправлять крылья, выпускать смертельно острые, как бритва, когти, и испускать языки пламени изо рта.  Чудно.  Только вот сейчас дракон связан. Ожидает. В глазах — неподдельный интерес. Хорошо спрятан, но отчетливо виден для Пака. От него мало что можно скрыть. Намджун же не умел это делать никогда. Пытался уйму раз, но всегда терпел поражение. Правда, раньше это было в куда более безобидных ситуациях, а связывание они даже в постели не практиковали. Но кто сказал, что нельзя исправить?  — Связал меня, чтобы полюбоваться? — видимо, Ким вспомнил, что они с Паком не чужие люди, и его формальные обращения уши Чимина всякий раз пропускают. Поумерил пыл? Да как бы не так. От Намджуна можно ожидать чего угодно. Пак не расслабляется. Поза не выдает его волнения, но все внутри барахтается в попытках спастись. Словно утопающий, не ощущает дна под ногами и на попытки выжить тратит последние силы, которых и так уже в обрез. Чимин расставляет широко ноги, наклоняет корпус и утыкается взглядом в пол на долю секунды, а потом поднимает его, не двигая головой. Ким от этого дуреет прямо на глазах.  — И для этого тоже.  Фразы из Чимина клещами вытаскивать не нужно. Просто сейчас еще не тот момент. Намджуна нужно поизводить, понаблюдать, придавить, если потребуется. А Чимин готов. Он слишком долго ждал. С него хватит. Поэтому сейчас бесцеремонно скользит взглядом по бедрам, обтянутым черной тканью брюк. Выше по пиджаку, жилету и белой рубашке. Давно он себе не позволял вот так внаглую разглядывать Намджуна. Хотелось до скрипа зубов, но знал, что потом будет хуже, когда заметят.  — Хватит так смотреть, — Ким дергается всем телом и пытается высвободится. Будто не знает, что ничего не получится.  — Ты прав. Хватит смотреть. Ты не для этого здесь. Хочу поговорить, а если быть точнее, то хочу, чтобы ты выслушал, — он выпрямляется, закидывает одну ногу на вторую и руку ставит на подлокотник.  Снова смотрит. Потому что не может не. Намджун до невозможного привлекателен. А образ, что отпечатан на сетчатке, тускнел с каждым днем, но сейчас глаза сами приклеиваются и впитывают. Как ткань краски. Наполняются каждым изгибом тела, каждой деталью, что на подкорке плотно сидит и с места не двигается даже на пару миллиметров за год. Ни на йоту.  — А если я не хочу? — ожидаемо, но Пак только улыбается кончиками губ.  — Слушай, Джун, я несколько лет уже терплю, жду и надеюсь, что когда-нибудь до тебя это дойдет, но ты ни в какую не хочешь признавать, что там был не я.  У Намджуна дергается кадык, напрягается челюсть, и, кажется, еще немного и Пак услышит треск веревки, что связывает его руки. Ким злится. Как и всегда. Внутри беснует стая волков, а он в ней вожак, который сбился с пути. Стоит и хлопает глазами, глядя на беспомощную живность, что в хаосе метается, задевая телом все внутренности. Волки таранят друг друга, их откидывает по разные стороны тела. Кто-то толпой возле легких, где-то далеко за почками притих один и, кажется, к нему приближается второй. Вожак стоит. Он должен что-то сделать. Намджун должен их приструнить, пока дебош не превратился во что похуже.  Рычит.  Внутренний волк и Ким Намджун — главный инженер космической компании. Вот так совпадение, вот так стычка, вот так звериные повадки. Перед глазами все замылено, и четкость только внутри. В каком-то из отделов головного мозга прорывается своими ясными лучами, показывая истинное обличие хаоса. Пак Чимин. Столько чувств вызывает этот человек в Киме, что стая вмиг замолкает и прислушивается к своему вожаку. Чимин тоже молчит и наблюдает, как Ким подрагивает всем телом.  — Сейчас развяжу, Джун, — Пак подрывается с места и в один шаг преодолевает расстояние между ними. Но когда его короткие пальцы начинают развязывать узлы, замотанные не им, а доверенным лицом, Намджуна будто обжигает огнем, и он дергается, уходя от прикосновений.  Внутри пожар, и стая горит, бегает, воет и плачет. Коснулся, нарушил, заставил вспомнить, растормошил.  — Не касайся, — даже как-то беспомощно, — только не касайся меня. Ким боится огня. А Пак Чимин — это прямой путь к пожару мирового масштаба. Нужно бежать. Сирены воют, как и волки внутри. Вожак сбивается, обжигается и просит еще раз: — Не касайся. Чимин отстраняется сразу же. Не понимает, почему Намджун до сих пор просит прекратить его трогать. Эфемерные ощущения остаются отпечатками на его коже? Клетки вцепились друг в друга и не хотят отделяться, умирать и рождаться. Они хотят быть друг возле друга, чтобы ощущать, обмениваться теплом и любить. На клеточном уровне, каждым геном и хромосомой в нем. Каждая клетка тянется, а вожак сейчас так слаб, чтобы сопротивляться.  — Не буду. Ты только выслушай. Жадный вдох и рваный выдох. Не успокоился. Чертовы не действенные способы, кто их придумал и зачем заставляет всех думать, что это правда работает?  — Та кофейня… — собирается с мыслями, но это оказывается куда сложнее, чем он себе представлял, — она была нашим любимым местом. Проснувшись рано утром, я решил купить твои любимые круассаны без начинки, а потом по дороге подумал, что неплохо было бы взять еще и капучино со льдом себе. Я зашел в кофейню, там работала Сонёль, — что-то начинает сдавливать его шею, и он точно знает это ощущение — воспоминания душат, не щадя и не сбавляя нажима, — Она как всегда мне улыбнулась и спросила «тебе все то же самое?». Я кивнул и понял, что, — запинается, хотя пытается говорить медленно, но дыхание настолько частое, что и буквы слетают с губ довольно быстро, едва успевая набрать смысл, чтобы донести его до Намджуна, — в меню еще не добавили холодные напитки. Чимин даже не заметил, как осел на пол, где-то возле ног Кима. Одной рукой он обхватил свое запястье, а вторую сжимал и разжимал в кулаке, потому что левая сторона начала покалывать. Тело будто немело и отказывалось слушать хозяина. Намджун, кажется, дышал через раз, пытаясь уловить каждое слово, чтобы потом сделать вывод.  Чтобы признать Чимина невиновным.  — Я ушел, так и не забрав круассаны, что готовились для тебя. Ушел, с мыслью, что вернусь, а потом вручу этот пакет тебе в руки, получив искреннюю улыбку, которую ты мне всегда дарил, — на Амазонке сейчас повышенная влажность, и, кажется, совсем скоро пойдет проливной дождь. — Как только я завернул за угол ноги моей больше не было на той части улицы ближайшие полчаса. Слышишь? — переводит глаза на ошарашенного Кима и видит в драконьем взгляде что-то, что раньше было заблокировано. Понимание?  — Окна выходили прямо на кофейню, — хрипло, — я видел тебя. Ты отдал чертов пакет с круассанами какому-то парню и что-то шепнул на ухо, а только потом ты ушел оттуда, — в конце голос подводит, и Намджун заканчивает одними губами, что слипаются всякий раз, когда он пытается их раскрыть. Все лицо в слезах, на нем лишь тоска перемешанная с грустью.  Минимум семь человек на Земле похожи на тебя. Минимум. Их может быть гораздо больше. Конечно, отличия будут. Но не тогда, когда ты смотришь из окна десятого этажа на маленьких муравьев, в которых превращаются люди. Не тогда, когда твой любимый человек заходит в кофейню, а потом слишком быстро выходит и теряется в толпе, пропуская новых посетителей.  — Это был не я, Намджун, — его ведь тогда даже не выслушали. Чимин вернулся в полностью пустую квартиру.  Там витал только парфюм Джуна и запах совместно проведенной ночи. Их тел. — Но я видел. — А я видел, как мне готовили капучино со льдом, а потом я видел, как мне отдавали чек, а потом видел, как двери кофейни открылись во второй раз передо мной, и я забрал круассаны без начинки. А потом знаешь что? Я видел пустую квартиру, в которой я тебя любил телом полночи, а потом вторую половину любил словами, мыслями, каждой клеткой разума, который хотел уснуть, но еще больше хотел говорить о том, какой ты красивый, чуткий и мой, — внутри тлеет, выпускает тонкие струйки клубящегося дыма. Он черный и едкий. Пак дышит поверхностно, чтобы не задохнуться убийственным газом.  Он же пытался. Правда пытался объясниться. Даже когда Ким совершил фатальную ошибку, когда нажал на эти чертовы кнопки, обрывая связь с девятью астронавтами. С отцом Чонгука, который был одним из лучших специалистов в своем деле. Даже тогда Пак не злился долго. Просто не мог злиться на человека, мир к ногам которого готов положить в мгновение ока. Только бы попросил. Только бы заговорил. — Умоляю, — у Намджуна будто не только руки и ноги связаны, а еще и удавка на шее, что с каждой секундой затягивается плотным кольцом, — скажи, что не врешь, — надеется, хочет верить, умоляет, вкладывает всю боль и просит излечить.  — Не вру, Джун. Это был не я, — еще пара секунд. Один. Два. Три. Чет… — Верю. Ливень. Джунгли намокают. Их топит так, что на лужах пузыри появляются, быстро лопаются придавленные каплями сверху, которые создают еще больше пузырей на поверхности. Чимин плачет. Отпускает свою руку и тянется, как хрупкий росток к солнцу, к Намджуну. Обхватывает его ногу, обвивает плавно, но крепко. Цепляется, как за последний шанс на спасение.  Поверили. Приняли. Хочется, чтобы еще и обняли.  Чимин судорожно встает на колени и развязывает узелки. Освобождает и надеется, что не соврали лишь бы уйти, что не убегут, скинув с себя веревки на запястьях и лодыжках.  Не убегают. Падают. Прямо в объятия. Такие надежные, родные и совсем не забытые. Хотелось бы забыть, но не смог. Каждый день пролетала хотя бы секундная мысль о Чимине. А Намджун слишком слаб, чтобы глушить ее.  Конечности сплетаются в узлы. Оба надеются, что королевские. Самые прочные из всех известных.

один звезда два звезда

Ночь тут оказалась еще прекраснее, чем день. Приземлились они рано утром, потом спали несколько часов подряд, даже забыв о том, что должны сообщить командному управлению о прибытии. И думали. Каждый витал в своих мыслях, даже не подозревая, что те невидимыми нитями сплетаются в общий клубок. Как и чувства. Делились на двоих. Только не как до этого. Чонгук не утирал слезы, давая волю и своей соленой жидкости пачкать щеки, когда умерла любимая героиня Тэхёна в фильме. Не улыбался, отзеркаливая такую же счастливую улыбку родного человека, когда тот бежал к качелям, чтобы пару раз качнуться взад-вперед, а потом слезть, потому что тошнит. Чонгук удивлялся Тэхёну часто. Даже в таких мелких ситуациях, как с качелями. Кому расскажи, что астронавта укачивает на детских качелях, тот бы с ног бы свалился от хохота. Но это была правда. Правда про Ким Тэхёна. Вот такого: немного с причудами, но чертовски умного, с кучей гениальных мыслей в голове, каждую из которых было нереально исполнить, потому что изобретать машину времени было не за чем. Да и плевать, план-то по конструированию готов. Даже несмотря на то, что Ким — биотехнолог. Небо нависало плохо натянутым полотном, что провисало, чуть не касаясь головы. Воздух был сухим, но пригодным для дыхания, поэтому на этот дискомфорт в носу никто не обращал внимания. Ветер дул странно — потоками. Полное затишье, а потом резкий поток, что чуть не сбивает с ног. Своеобразно, но привыкнуть можно. Им все равно тут недолго находиться. Нужно лишь найти то, за чем прибыли. Вот только карты у них нет. Из известной и стоящей информации у них только примерные координаты, и Чонгук понимает, что не облажался, когда видит, что приземлился практически в нужном месте.  Язык жестов… Ответ Тэхёна до сих пор неприятно пульсирует в голове. Струится по венам прямо в сердце, и Чонгук ощущает, будто эти слова — осколки, раздирающие внутренние стенки мелких и больших сосудов до глубоких рваных ран. До такой степени, что вот-вот и Чон наполнится собственной кровью изнутри. Все органы затопит, и он скончается прямо на месте. Астронавт берет себя в руки. Внутренний голос, если бы возможно было, то закричал бы, а так спокойно и четко приказывает не сдаваться и держаться за свое до конца. А «его» стоит чуть справа впереди и точит карандаш. Уже четвертый раз за время после пробуждения.  — Нам идти примерно сорок минут, — руки слушают головной мозг, который генерирует нервные импульсы, отдавая приказ пальцам складываться в правильные жесты. Тэхён понимает, кивнув, идет назад к кораблю. Видимо, собирать рюкзак. Правильно делает. У Чонгука вот так не получается. Он весь в себе, хоть и пытается настроиться на ясное сознание. Получается плохо, но просветления есть. Только иногда темнота топит мысли, чтобы ретранслировать, как с помощью проектора, на стенке черепной коробки их поцелуй.  Последний, крайний, знаменательный. Называть можно как угодно. Только суть одна — сейчас он невозможен. Сейчас это недоступный функционал, заблокированная ячейка, самый высший ранг, к которому Чону идти и идти. Снова.  Он добьется. Докажет. Поможет вспомнить, что они друг для друга — самое важное во всех измерениях и Галактиках. Идут они и правда недолго. Под ногами шелестит песок, не давя на уши, а наоборот придавая хоть какое-то мнимое спокойствие обстановке, что накаляется между двумя астронавтами. Глаза практически не пересекаются, только в редких случаях, когда кто-нибудь из них цепляется за булыжники, что зарыты в песке. И чтобы не упасть, один хватает другого за руку или за костюм. Тут уж как получится. Только вот есть одно отличие, которое заставляет сердце Чонгука больно сжиматься, выталкивая кровь, содержащую ненависть к этой планете, к черной дыре, которая забрала самое ценное, что имел мужчина. Тэхён хватает Чонгука резко и будто только из-за того, чтобы он не разбил контейнер, который, как они решили, несет именно Чон.  Чонгук же ловит Тэхёна, как самое драгоценное, что есть во Вселенной. Чтобы не разбилось, потому что если что-то случится с Кимом, то он себе не простит. Будет еще больше винить во всем себя и глотать комки укора за совершенные поступки. Но что было, того уже не изменить. И Чонгук достаточно зрелый, чтобы понимать это. Поэтому приходится работать только с последствиями этих самых решений. Которые привели их к этому — Чонгуку, который любит вопреки всем холодным взглядам, брезгливым прикосновениям, которые ощущает его кожа, что искрится в ответ на касания Тэхёна, и Тэхёну, который запутался. Он будто попал в сети паука и теперь весь в липкой субстанции, что с каждой секундой сильнее засыхает и стягивает тело. Будто прочные нити сковывают все его внутренности, пытаясь выдавить чувства, которые спрятаны глубоко внутри. Где-то на генетическом уровне, в каждой хромосоме, на каждом нуклеотиде, на каждой аминокислоте черным по белому написано: «Ты любишь». Не может не чувствовать эту далекую эмоцию. Не может не испытывать угрызений совести. Что-то скребется тупыми когтями по белому веществу головного мозга и вопит раздосадованно о том, что он должен отыскать в себе этот путь, должен хотя бы мимолетно вспомнить и ощутить все то, что где-то там спрятано. Он точно знает, что оно есть. Далеко, даже сотни километров не счет. Сотни световых лет — секунда. Он хочет узнать. Хочет смотреть в ответ так же. Чувствует, что это будет правильно.  Человек не может любить настолько сильно односторонне. Другой должен отражать, чтобы первый не погас.  А Чон пылает. Буквально источает волнами все изобилие, что у него в сердце беснуется. Его надо выплеснуть. Но губы напротив смыкаются в тонкую полоску каждый раз, когда разговор заходит о чувствах. Это даже разговором назвать нельзя. Просто пара коротких фраз, на которые Тэхён чаще всего просто кивает или вздыхает. «Ты мне нужен»  Кивок. «Мы тут такие счастливые» — показывает их общую фотографию, сделанную за день до вылета. Тэхён отворачивается и поджимает губы. «Разве ты не чувствуешь моего тепла, Тэхён?» А Ким и рад бы сказать, что ему просто невыносимо жарко. До такой степени, что вся спина в каплях пота, когда Чонгук смотрит вот так: будто весь мир — это небо, затянутое одной серой тучей, а Тэхён для него — тот самый солнечный луч, который пробивается через занавес мутного природного потолка. Но он просто отворачивается и уходит, давя в себе непонятные импульсы, что отдают вибрацией на кончиках пальцев, звенят в ушных раковинах и щекочут каждый нерв в теле. — Остановись. Замри, — снова всего лишь пальцы, разрезающие сухой воздух, в котором витают частички песка, что шуршит под подошвой спецобуви.  И тело, что до этого монотонно вышагивало четко по прямой, останавливается. Замирает, как и приказали, сжимает в руке блокнот, в котором осталось всего несколько страниц не запачканных серым грифелем. Прислушивается, но не слышит ничего. Смотрит на Чонгука взглядом, в котором полно вопросов, и пытается отыскать хотя бы один ответ в глазах, что хранят в себе холодную, отчужденную для всех и такую жаркую, принимающую черную материю на дне радужек для него.  Взгляд Чонгука направлен сначала на лицо Тэхёна, а потом он плавно поднимает голову к небу, высматривает что-то, изучает, пока Ким стоит и недоумевает.  — Да что с тобой? — пальцы рисуют в воздухе, а внутри пауки плетут новые метры прозрачной нити, что потом плотно затянуть их вокруг тела Кима. — Смотри, — палец в небо, обозначающий «смотри», а потом руки перед собой, будто бьют по водной глади, с широко расставленными пальцами. Затем снова сгибаются в локте, четыре пальца вместе, большой оттопырен. Они друг на друга двигаются, будто Чонгук пытается их согреть на морозе, показывая жестами одно простое слово, — родной. Спокойствие бурь Сатурна и острые пики Марса впиваются вверх. Тэхён видит, как на сине-фиолетовом полотне вспыхивают яркие точки, именуемые звездами. Горячие светлячки прямо на глазах загораются и не тускнеют, с каждой секундой лишь сверкая ярче. Чонгук все так же мельтешит взглядом то по лицу Тэхёна, то по небу, на котором сейчас зажигаются звезды. Он понимает, что видит что-то невероятное. Звезды отражают Тэхёна. Не всего. Лишь маленькие точки на его лице, формируя созвездие. Вселенная вдохновляется Ким Тэхёном. Она подражает, но не преуспевает, потому что родинки появились куда раньше на медовой коже, чем яркие звезды на сине-фиолетовом небосводе.  — Их раньше не было, — Тэхён понимает, что светились планеты Эльтавы, но звезд не было. Ни одной.  Чонгук боится прикасаться. Он становится напротив и дрожащими руками начинает обводить места темных точек на лице. Правая щека, прямо на скуле, кончик носа, нижняя губа. Эти пухлые губы. Чонгук обводит взглядом их контур. Он целовал эти губы не раз и понимает, как много не ценил. Тэхён хочет отвести взгляд, но Чон быстро кочует по медовой коже к левому глазу. Там две маленькие точки, нижняя немного съехала в сторону относительно верхней. У Чонгука дыхание спирает. Он поднимает взгляд вверх и сам для себя чертит тот же маршрут, что только что проделали его рука и глаза. Ким Тэхён отражается на сетчатке не только Чон Чонгука, но и целой Галактики. Она высмотрела, запомнила и запечатлела.  — ДНК, — Чонгук не многословен. Потому что тяжело вспоминать то, чем, как он думал, никогда пользоваться не будет. — Объясни, — пальцы выстраиваются в логичный ряд жестов, давая понять Чону, что от него хотят. И он поясняет, не медля. — Ты в генетическом коде Вселенной. Она хочет тебя запомнить, как самое лучшее свое творение, — ему тяжело, на это уходит уйма времени, но Тэхён смотрит и впитывает под кожу каждый жест, ощущая особенно сильно, когда потоки сухого ночного воздуха ласкают лицо, разрезаемые руками, что пытаются донести свою мысль, — Гены, они ведь устроены с одной стороны легко, а с другой невероятно сложно. Столько всего должно совпасть, чтобы появился на свет человек. А ты, Ким Тэхён, ты уникальнее кого-либо когда-либо существовавшего за все время, что есть Вселенная. Она создавала эту Галактику, чтобы ты прилетел на эту планету, чтобы поднял вверх голову и позволил напечатать на небосводе пять звезд. Ты — единственное созвездие в этой Галактике, — почти заканчивает. Голова кипит, а мозг теряет кучу нервных клеток, чтобы вспомнить последовательность жестов, но один он заучил, знает, видит во сне и наяву, — Ты — единственная любовь во Вселенной. Ты для меня — вся Вселенная, Ким Тэхён, — голова опускается, не выдерживает взгляд, руки дрожат пуще прежнего, а в горле разрастается шипастый ком. Хочется проглотить, но Чонгук понимает, что тогда разорвет себя изнутри.  Плачет. Навзрыд. Падая прямо на колени перед Тэхёном. Закрывает дрожащими руками лицо, а кожу обжигает соленой жидкостью.  У Тэхёна внутри бушуют все известные ему катаклизмы. Кажется, что чувств настолько много, что вот-вот он вспыхнет, как сверхновая, и от него ничего не останется. Каждая клетка отращивает свои руки и тянется к человеку напротив.  Он чувствует, что должен сейчас обнять Чонгука.  И он обнимает. Немного коряво, но ощущает, что делает все правильно. У Чона истерика. Тэхён не понимает, но Чонгук не помнит, чтобы когда-либо так плакал за всю свою жизнь. Стыдно, но прикосновения, которые ожогами расцветают на его коже, заставляют затихнуть. Принимать и утопать. Если бы у объятий была температура, то Чонгук назвал бы точный градус каждый раз, когда ощущал, как Тэхён его обнимает.  Раньше это было сравнимо с температурой на поверхности Солнца — больше пяти с половиной тысяч градусов за Цельсием. Сейчас же четко доходит до тридцати шести и шести. Правильно. Норма. Физиологическая константа. Они. За своим теплым слиянием астронавты не замечают, растворяясь друг в друге, как звезды загораются ярче, нагреваясь до такого состояния, что выпускают лучи, что впиваются прямо в поверхность планеты. Они отрываются друг от друга и видят лишь рассеянные полосы света в воздухе, что как бы указывают им путь. Куда идти дальше.  Неловко. То чувство, которые Чонгук и Тэхён давно не испытывали по отношению друг к другу, но сейчас именно оно характеризует их состояние. Молчание. Снова. Но уже наполнено другими мыслями. Например о нескольких секундах теплых объятий, которые одному дали надежду, а второму разрезали липкие нити, обвитые вокруг тела.  Тэхён, кажется, что-то чувствует.

один звезда два звезда

Намджун говорил. Долго, объясняя все, что копилось внутри эти несколько лет, все, что ежовыми рукавицами сдавливало каждый сантиметр тела, все, что не давало спать ночами, выливаясь в часы самокопания.  «Чем он не угодил? Почему ушли? Из-за чего изменили?» Чимин слушал. Вникал, гладил спину, успокаивал и иногда позволял себе утыкаться носом в макушку, чтобы вдохнуть поглубже. У него дрожь по телу после каждого вдоха, который оставляет на стенках легких аромат Намджуна. Внутри пресловутые насекомые роем кишат, щекочут все внутренности, а Пак улыбается как сумасшедший. Потому что позволяют. «Потому что не изменял. Любил и любит. Ждал и дождался. Ломал голову, как подступиться, и сделал это.»  Что-то в один миг меняется. Тело, что в руках Чимина успокоилось, подрывается, будто током прошибленное, и нервно начинает дергать манжеты помятой крепкими объятиями рубашки. Путь к зеркалу преодолевается за доли секунды, а потом Ким смотрит. Долго-долго. Кажется, что он хочет что-то разглядеть. Будто там другой человек появится и посмотрит из зеркальной поверхности прямо в драконьи разрезы.  — Ужасен, — Намджун кривится. Ему мерзко смотреть на человека, который так поступал с любимым.  Чимин подходит к нему и кладет руки на плечи, немного сдавливает и поглаживает. Заземляет, обесточивает, деактивирует. Он как сапер возле мины. Точность, ловкость, ум и правильная тактика. Плечи под пальцами перестают вибрировать. Успокаиваются и отпускают. — Ты просто невероятен.