Мой капитан

      Поезд прибыл в Минск ровно в восемь утра, и как только я ступил на перрон, в лицо ударил ледяной холод. Было темно и тихо, шёл снег. Вокзальные фонари, как маяки, растянулись вдоль всей платформы, под навесом качалась и скрипела жестяная табличка с номером пути. Штабные офицеры покидали вагоны, закуривали.       Меня встречал водитель — молодой долговязый ефрейтор Бруно Шульц. Представившись и подхватив один из моих чемоданов, он проводил меня до машины.       Дорога до здания комиссариата заняла в общей сложности минут двадцать. Уже начало светать, снегопад прекратился. Мы ехали по городу, лежащему в руинах, давно укрытых грязными сугробами, напоминающими груды пепла. Дороги были разбиты бомбами и снарядами. Исправлять это оккупационная администрация, по всей видимости, не собиралась. Уцелевшие дома словно жались к обочинам улиц. Людей было немного, да и те пытались не смотреть по сторонам. Во всём читалось вязкое, давящее чувство тотальной безысходности.       Когда мы повернули на один из центральных проспектов, по правую сторону возник невероятной красоты католический храм из красного кирпича. Он возвышался над искромсанными вокруг зданиями словно яркий факел. Разноцветные, наполовину выбитые взрывными волнами, витражи глядели с немым укором.       Во всей этой разрушенной архитектуре, испещрённой взрывами брусчатке и пустых парках усматривались признаки прежнего великолепия. Должно быть, это был красивый и уютный город. Однако более не осталось и намёка на былую привлекательность. Казалось, из города словно вынули душу и осталась лишь разбитая каменная оболочка. Но что поразило больше всего, так это обилие виселиц. По пути следования к месту назначения я насчитал как минимум шесть. На некоторых из них раскачивались, будто тряпичные куклы, окоченевшие трупы. Было очевидно, что там ведётся совсем другая война. Я содрогнулся, представив, как что-то подобное происходит в моём родном Вюрцбурге, но поспешил отмахнуться от неприятной саднящей мысли.       Я не слепой конформист. Я видел руины Варшавы и других польских городов, но почему-то именно в тот день я будто дышал пеплом и никак не мог отделаться от мысли, что глубоко на дне души каждого из нас есть своё личное средневековье, допускающее подобное. Однако я был немецким офицером, я должен был понимать, что во имя построения нового мира необходимо разрушить старый. Но что ещё требовалось разрушить в том убитом городе, чтобы ощутить всю полноту господства?       Когда машина остановилась у комиссариата, я испытал облегчение. Четырёхэтажное здание, где располагалось управление, ранее, по всей видимости, принадлежало советским административным органам власти. Мне предстояла встреча с одним из заместителей генерального комиссара оберфюрером СС Карлом Шнайдером.       Меня неприятно удивило и задело, что указания и инструкции я должен был получать от представителя другой структуры, пусть и выше меня по званию в своей иерархии. В приказе о моём переводе было указано, что мне будет поручен ответственный и важный в стратегическом плане участок, — никакой конкретики, но, очевидно, всё было серьёзнее, чем я предполагал.       Я ждал в приёмной на третьем этаже. Я чувствовал лютый холод. И отнюдь не из-за зимы...       Когда меня пригласили в кабинет, стало понятно, что разговор будет не из лёгких, а ещё уж точно не из приятных. Оберфюрер — темноволосый угловатый офицер лет пятидесяти — раз за разом поправлял очки в роговой оправе, пока приветствовал меня. Однако он очевидно не был склонен к формализму, поскольку сходу перешёл к делу...       — Вы должны чётко понимать, что методы, используемые вами в Руане, малопригодны в здешних условиях.       Шнайдер говорил чётко и размеренно, делая акцент почти что на каждом слове.       — Противник использует в бесчестной и подлой борьбе фанатиков, не останавливающихся ни перед чем, поэтому вы правомочны, нет — вы обязаны безо всяких ограничений использовать в этой борьбе любые средства, не делая исключений ни для кого.       — Я рассчитывал, что меня отправят на фронт, — заметил я.       — Не переживайте, капитан! Фронт тут повсюду, — успокоил меня Шнайдер и продолжил: — Снисхождение к этим… людям, безразлично какого толка, является преступлением по отношению к немецкому народу, а значит, вам необходимо в обращении с местными применять хладнокровие и жестокость, ибо понимают они лишь силу и более ничего.       — Однако у меня нет навыков ведения войны против гражданского населения. Во Франции…       — Капитан!       Шнайдер не позволил мне договорить и решительно дал понять, что не намерен обсуждать различия оккупационных политик. Он точно знал, зачем он здесь, и ему не пристало задумываться о нюансах исполнения приказов.       — Вам предстоит занять должность коменданта небольшого, но очень важного в стратегическом плане города, — поспешил продолжить оберфюрер и ткнул указкой в отметину на карте. — Вилейск. Это один из самых неспокойных районов. Нам советовали вас как исполнительного, решительного и храброго офицера, так давайте же оставим Францию там, где она есть. Сентиментальность здесь неуместна и даже безответственна.       — Я всегда рад послужить рейху, однако должен чётко понимать, в чём заключается моя задача.       — Вы получите всю необходимую документацию, а также будете вовремя информироваться о проведении в вашем районе целевых акций.       — Целевых акций? — переспросил я.       — Об этом позже… В остальном работа вам знакома.       — Вполне, — съязвил я.       — Кроме того, вам по первому же требованию надлежит предоставлять подробные отчёты о том, как обстоят дела на вашем участке, — продолжал Шнайдер. — Это особенно важно. Только слаженность в работе позволит нам всё держать под контролем.       Возня с бумагами меня порядком угнетала, но я послушно кивнул. Шнайдер смерил меня оценивающим взглядом и напоследок добавил:       — Добро пожаловать, капитан Рат! Надеюсь, вы уяснили первостепенную задачу.       Покинув кабинет оберфюрера, я чувствовал себя мальчишкой, не выучившим урок. Отвратительно! Вместо того, чтобы заниматься чем-то стоящим, я должен выслушивать советы старого партфункционера о том, как мне воевать!       Из тех документов, что я изучил по дороге в поезде, мне стало понятно, что борьба с партизанскими формированиями в тех краях была делом обыденным. С тем, насколько организованными являлись их акции, мне ещё предстояло разобраться. Как и с упомянутыми Шнайдером методами. Однако всё указывало на то, что масштабы происходящего в скором времени превзойдут возможные ожидания.       Шульц курил у машины, но, завидев меня, тут же бросил папиросу и встал по стойке смирно.       — Вольно… — махнул рукой я.       — В гостиницу, герр офицер?       — Нет, сразу выезжаем!       Ехать предстояло недолго — чуть более часа. Кроме всего прочего, нас сопровождали мотоциклисты с пулемётами. Меня предупредили, что при выезде из Минска заминки не будет, но дальше можно ожидать чего угодно: вблизи Вилейска партизаны очень активничали.