Мой капитан

      Стоя у окна в моём кабинете, Рудель нервно подёргивал плечами и безостановочно курил. В своём гестаповском подвале он выглядел увереннее и храбрее. Происходя из той породы службистов, что готовы на всё, лишь бы добиться результата, ему не терпелось приступить к проведению облав и допросов. Столь ревностному отношению к исполнению обязанностей позавидовал бы даже Хорвиг. Нам следовало согласовать порядок действий, однако Рудель снова и снова отвергал все мои предложения об основательной, но сдержанной работе над этим делом и оспаривал все мои попытки убедить его в том, что чрезмерная жестокость лишь помешает установлению обстоятельств случившегося.       — Капитан, неужели вам не представилась возможность на собственном опыте убедиться, что жалость по отношению к этим дикарям абсолютно недейственна и неуместна?       — А подход капитана Ланге был действенным, гауптштурмфюрер? Я тут неплохо изучил его методы наведения порядка на оккупированной территории…       — Хорошие методы.       — Его труп, гниющий в земле, отрицает данный факт. Не находите?       Рудель недовольно хмыкнул, но продолжил гнуть свою линию.       — Вы — один из тех идеалистов, что считают, будто война — линия фронта на карте, а всю грязную работу должны выполнять другие!       — Так вы всё же признаёте, что это грязь?       — Да! Чёрт возьми, да! И я знаю, ради чего я здесь. А вы, Рат?       — Определённо.       — Нам необходимо немедленно принять самые жёсткие меры, — не унимался Рудель. — Не забывайте, что от нас ждут результатов, и нам ещё предстоит дать ответ, как мы, капитан, допустили подобное.       Стало понятно, что так воспалило его служебное рвение. Рудель боялся потерять насиженное место и оказаться неугодным. Являясь начальником тайной полиции, он прекрасно отдавал себе отчёт, что не справился со своими обязанностями настолько блестяще, как от него ждал Шнайдер. Если утечка информации стала возможной, то вполне вероятны и другие диверсии.       Было ясно, что партизанам кто-то помогал. Расстояние до Идалино составляло менее двух миль. Учитывая открытую местность и отсутствие поблизости густых лесов, где мог бы укрыться отряд, выходило, что они не могли миновать деревню. Селение было небольшое: всего двадцать шесть домов. Определённо, тамошние жители могли обладать важными сведениями. Кроме того, Рудель был намерен опросить всех сотрудников комендатуры на предмет их осведомлённости об обстоятельствах дела.       — Для меня наличие преступной шайки в окрестностях города очевидно. Идалино не в первый раз оказывается в сфере наших интересов. Давно пора разделаться с этим осиным гнездом, — заключил Хорвиг, придя ко мне с очередными отчётами.       — В сфере интересов? — переспросил я.       — Были уже… инциденты, — уклончиво ответил Хорвиг.       — Подробнее, лейтенант…       — Ничего из того, что могло бы представлять особый интерес, капитан, — похоже, Хорвиг жалел, что сболтнул лишнего и попытался вовремя себя одёрнуть: — Деревня… на перепутье… Подозрительная и опасная зона.       Понимая, что Хорвиг явно что-то недоговаривает, я всё же не стал расспрашивать его о деталях, которые, по всей видимости, имели весьма отдалённое отношение к событиям тех дней.       Из последних донесений Руделя следовало, что обнаружить партизанский отряд и уничтожить его не составляло особого труда, однако куда важнее было установить, был ли он связан с кем-либо в Идалино или Вилейске. Дело осложнялось тем, что обыски в деревне не дали результата, вследствие чего из головного штаба поступил приказ окружить Идалино и следить, чтобы никто из жителей не посмел покинуть пределы местности.       По всему городу были расклеены листовки с информацией от оккупационных властей о том, что каждому, кто предоставит любые полезные сведения о действовавшем в городе подполье, будет выплачена сумма в размере ста рейхсмарок.       Сотрудники комендатуры в свою очередь были оповещены о предстоящем дознании. Каждому надлежало явиться в мой кабинет и ответить на подготовленные Руделем вопросы. Вполне очевидно, что к допросу работников из местных гауптштурмфюрер подошёл с большим пристрастием. Опрос же немецкого персонала скорее должен был выявить подозрительные и неоднозначные детали, которые могли бы в конечном счёте помочь в разрешении данного дела.       Документы, содержащие информацию о передвижении офицеров, хранились в сейфе, доступ к которому был лишь у меня. Я определённо точно не делился ни с кем сведениями о материалах и всегда запирал дверь на ключ, покидая служебное место. Теоретически, кто-то мог узнать о важности перевозимых офицерами документов в последний момент, увидев издалека служебную машину или подслушав телефонный разговор в приёмной, а затем передал куда следовало. Однако Рудель считал, что злоумышленники могли проникнуть в комендатуру ночью, усыпив бдительность охраны, и намеревался это выяснить.       Из горожан в комендатуре работала в основном обслуга — уборщицы и полицейская охрана в качестве подмоги. В кабинетах на первом этаже располагались машинистки, несколько офицеров связи, бухгалтер и заведующий хозяйственной частью. Там же было рабочее место Веры. Хорвиг и Келлер делили со мной второй этаж.       Проведение допросов, осложняемое обязательной в этом деле бюрократической волокитой, растянулось на целый день. Военные, служащие в комендатуре, не смогли поведать ничего ценного. Перепуганные машинистки едва могли связать несколько слов, так что ничего основательно важного узнать не удалось, и Руделю пришлось собирать мало-мальски значимые факты по крупицам. За окном было совсем темно, когда в кабинет вошла Вера. Она приветливо улыбнулась и держалась, как всегда, уверенно.       — Присаживайтесь, — коротко бросил ей Рудель.       Она села и приготовилась внимательно слушать. Её вовлечённость не могла не остаться незамеченной. Руделя, однако, данное обстоятельство не подкупило. Я понимал, что этот допрос станет испытанием не только для неё, но и для меня. Мне следовало поделиться с Руделем своими подозрениями по поводу её частых визитов, но я умышленно скрыл столь интересный факт. В конце концов, это могло оказаться лишь совпадением, не имеющим отношения к диверсии. По крайней мере, мне хотелось верить в подобное. Однако я был убеждён, что Келлер не преминёт упомянуть об этом. В тот день на её губах была яркая красная помада — ярче, чем обычно. Эта деталь здорово отвлекала. У меня закрались сомнения.       — Скажите, фройляйн, с какими документами вам приходилось в последнее время иметь дело? — начал Рудель.       — В основном с приказами для местного населения, которые необходимо было переводить, а также с незначительными административными бумагами.       — Вы обсуждали с кем-то из знакомых вашу работу?       — Нет, гауптштурмфюрер. Это запрещено.       — Может, кто-то из офицеров обсуждал что-либо в вашем присутствии, и это показалось странным или, наоборот, вызвало интерес?       — Нет, гауптштурмфюрер.       — Вы ведь знали, что в комендатуре хранились важные документы.       Рудель перешёл в наступление.       — Мне мало что известно о степени важности того или иного приказа. Я всего лишь женщина и совершенно в этом не разбираюсь, — пожав плечами, она виновато улыбнулась. — Я очень обеспокоена и расстроена последними событиями. Если мне что-либо станет известно, я незамедлительно вас извещу.       «Хороша!» — подумал я.       — Не сомневаюсь, — отрезал Рудель. — Иначе в следующий раз мне придётся пригласить вас для беседы в менее приятное место, нежели кабинет капитана Рата. Вы ведь любите здесь бывать?       Келлер определённо внёс свою лепту в установление обстоятельств случившегося.       — Я благодарна герру коменданту за оставленную мне возможность работать здесь и пытаюсь всего лишь быть полезной. — Она посмотрела на меня и обеспокоенно продолжила: — Я боюсь потерять это место. В связи с участившимися случаями разбойничьих нападений на доблестных солдат и офицеров рейха, многие местные могут быть освобождены от исполняемых обязанностей, что, в свою очередь, повлечёт неприятные последствия. Я очень переживаю, что это коснётся и меня.       Она была убедительна. Рудель недовольно запыхтел.       — Фройляйн, впредь будьте более осмотрительны, — снисходительным тоном обратился к ней я. — Ваше желание быть полезной рейху похвально, но, как видите, может сыграть с вами злую шутку, учитывая подозрительность герра Руделя.       Я попытался разрядить обстановку, и к тому же мне хотелось побыстрее всё это закончить. Рудель не был против, но удержаться от предостережений и запугивания не смог. Когда она ушла, я подумал, что лучше всего в общении с ней было бы вернуться к привычной холодности. И в то же время мне казалось, что любая правда в отношении неё более существенна, чем всё происходящее вокруг. Если она играла не по правилам, то я не намеревался подыгрывать.       …Когда я переступил порог дома, за окном шёл дождь. Я понимал, что всё выходит из-под контроля, но чувствовал себя смертельно уставшим. Я снял китель, сбросил сапоги и откупорил новую бутылку крепкого немецкого биттера. Вряд ли бы ему удалось заглушить всю ту горечь, что скопилась в моей душе, однако лучшего средства под рукой не оказалось. Я снова думал о ней. Нет, не о степени её искренности или предполагаемом желании отлично исполнить любую порученную работу. Я думал о волосах, которые никогда не видел распущенными, потому что она укладывала их в простую, но изящную прическу. О том, как звучал бы её голос, если бы она шептала моё имя в порыве страсти. О еле заметной родинке на тонкой бледной шее. О красной помаде на губах. И о том, что меня это волновало сильнее, чем я мог себе признаться.