Мой капитан

      В те дни, когда Рудель метался между Вилейском и Идалино в желании выслужиться, а Хорвиг отправлял в Минск очередные красноречивые доносы, впервые за долгое время всё стало предельно понятным. Я не сходил с ума и не был болен, и пусть все вокруг пытались внушить мне именно это, действительность отрезвляла. Бессмысленных побед не бывает, особенно если это победа над собой. Я определённо точно сделал выбор, и если позже уверял себя, что он был спонтанным, то лишь оттого, чтобы иметь возможность бессовестно себе лгать. Я стал гораздо проницательнее, когда занял позицию стороннего наблюдателя.       Всё осложнялось тем, что в город из-под Брянска пригнали пленных красноармейцев. Их держали там для рытья траншей и окопов, однако больше в этом не было необходимости на том участке. Грязных, голодных и затравленных, их разместили за колючей проволокой на старом школьном стадионе. Данные меры были временными: солдат необходимо было доставить в минский шталаг.       Когда я сделал замечание конвойному офицеру по поводу ужасающего обращения с военнопленными, он посмотрел на меня, как на идиота. А после того, как я спросил, какого обращения он хотел бы для себя, оказавшись в плену, тот ответил, что офицеры СС в плен не сдаются, ведь это порочит их честь. Видимо, в тот момент, когда я размышлял о его странных представлениях о чести, учитывая, что он позволял себе пинать ногами людей, которые заведомо не могли ответить ему тем же, он, очевидно, уверялся в том, что у меня она отсутствует напрочь. Выскажи он мне это напрямую, я даже не стал бы с ним спорить.       Когда на следующий день я прибыл в конвойный штаб с пропусками, меня уведомили, что ночью местные, пробравшись на территорию стадиона, смогли отвлечь охрану и передать пленным солдатам еду и тёплые вещи. По ним открыли огонь, однако наглецам удалось улизнуть. Я пообещал, что в отношении данного инцидента обязательно будет проведена надлежащая проверка.       Возвращаясь к машине и проходя мимо пленных, я заметил у одного из солдат на плечах серый вязаный платок с тёмной шерстяной бахромой и белым витиеватым узором. Я тотчас же узнал эту вещь, ведь она неоднократно мелькала у меня перед глазами в ту зиму. Платок вне всяких сомнений принадлежал Вере. Конечно, можно было бы предположить, что это случайность: кому-то из городских жителей чудом удалось передать оборванным солдатам несколько тёплых вещей, среди которых случайным образом оказался точно такой же платок. Весна тогда стояла холодная, и столь великодушный порыв был вполне объясним. Однако что-то мне подсказывало, что подобное совпадение было маловероятным.       Я решил удостовериться и, подойдя к проволочному ограждению, жестом приказал пленному передать мне платок. Он тут же подчинился. Узор, как и предполагалось, был вышит вручную, а значит, о заводском производстве и речи быть не могло. Больше всего меня тогда поразили её беспечность и нерадивость. Конечно, так всегда и бывает: если скрываешь что-то, то выдаст тебя обязательно глупая, незначительная мелочь. Я вернул платок солдату, чего тот, по всей видимости, не ожидал, и поспешил к машине.       В голове роились сотни мыслей, однако я не был удивлён данным открытием. Даже если Веры самой ночью там не было — что было бы весьма опрометчивым поступком со стороны человека, работающего в оккупационной администрации — причастность её к этой безвредной, но дерзкой акции была очевидной.       Сначала с толку сбивали её неестественная и не сходящая с лица улыбка на пару с чрезмерной угодливостью, затем подозрительная инициативность в дни, предшествующие появлению партизан у Идалино, и, наконец, платок на плечах человека, воевавшего за власть, лишившую её близких... Мелкие и на первый взгляд незначительные детали были весьма красноречивы. Служебный опыт научил меня наблюдательности. Не случайно с самого начала мне казалось, будто с ней что-то не так.       В тот же день, вернувшись в комендатуру, я вызвал Веру в свой кабинет. Я был раздражён и намеревался вывести её на чистую воду.       — Скажите, фройляйн, что вы обычно делаете ночами? — начал я, встав из-за стола, как только она закрыла за собой дверь.       — То же, что и все другие, надо полагать: сплю.       Её насмешливый тон вывел меня из себя ещё больше.       — А конкретно этой ночью чем вы были заняты? — мой голос стал жёстче.       — Спала.       — Одна?       — Возможно, герр капитан, — ухмыльнулась она.       Я понял, что перешёл границу приличий, однако извиняться был не намерен.       — Мне доподлинно известно, что вы не та, кем хотите казаться. И, если быть откровенным, я удивлён, насколько вы безалаберны и безответственны.       Она смотрела на меня молча, не перебивая. Я же поймал себя на мысли, что больше похожу на недовольного профессора, отчитывающего способную, но невнимательную ученицу, а не на коменданта города, поймавшего за руку, по всей видимости, шпионку.       — Я ума не приложу, как вам удавалось так долго водить всех здесь за нос!       У меня не имелось против неё убедительных доказательств, однако я намеренно говорил с ней так, словно мне всё о ней было известно.       — Я бы с радостью развеяла ваши сомнения относительно того, в чём вы меня пытаетесь обвинить, но я абсолютно не понимаю, о чём идёт речь, герр капитан. Возможно, я сделала что-то…       — Хватит! А то ещё немного — и мне снова доведётся слушать о вашей любви к рейху. Я освобождаю вас от всех обязанностей. Более в ваших услугах здесь никто не нуждается!       Она снова замолчала и насупилась, как сыч, пытаясь, по всей видимости, убить меня взглядом. Глупо было обвинять её в непрофессионализме. В тот момент я осознал, что она всего лишь испуганная девчонка. Все её уловки лишали комфорта в первую очередь её саму — вот почему она так диссонировала с тем образом, который пыталась создать. Не было смысла перечислять все её огрехи. Мне хотелось не только уличить её, но и лишить возможности себя встречаться с ней в служебных коридорах каждый день. И ещё мне хотелось её спасти.       — Я сделаю вид, Вера, будто не заметил в отношении вас ничего подозрительного. Вы останетесь в выигрыше, ведь это даст вам возможность в очередной раз потешить собственное самолюбие, пребывая в полной уверенности, что всё идет по плану. Об истинной причине увольнения я умолчу, однако, уж извините, придётся сослаться на то, что вы не вполне компетентны для этой работы…       Внезапно она смягчилась, и на губах её мелькнула лёгкая непринуждённая улыбка. Видимо, ей удалось превозмочь свои истинные чувства:       — Герр капитан! Вы ко мне несправедливы.       Дешёвый трюк, но меня это задело. Она снова продолжала гнуть свою линию, пытаясь выставить меня круглым дураком. Терпение у меня лопнуло.       — Вы чем-то недовольны? Я даю вам шанс сохранить жизнь! И уберите, бога ради, эту фальшивую улыбку с лица! Я вижу вас насквозь!       Гордиться в подобном признании нечем, однако мне действительно хотелось её уколоть. И хотя мне претило желание выглядеть властителем чужих судеб, в её глазах я, несомненно, был куда большим монстром. Пространство было словно раскалено током, и мне определённо хотелось избавиться от осознания тотальной беспомощности перед сложившейся ситуацией.       Она изменилась в лице, и в её словах засквозила горечь:       — Мне противно ваше снисхождение. Вы даёте мне шанс? Не обольщайтесь, капитан! В глубине души вы такой же убийца и тиран, как всё ваше племя. Вы лицемер и циник! Я вас презираю!       Меня оскорбили её слова. Она смотрела на меня с неподдельной ненавистью. Я жалел, что вытребовал у неё искренности: в конце концов всё это было невыносимо. Я не сразу осознал, как быстро на самом деле она сдалась. Уверен, другой подобной чести не удостоился бы. Она понимала мою слабость, я же не понимал уже ничего.       — Наконец я вижу вас настоящую! Вы можете сколько угодно плеваться ядом, провоцируя меня изменить решение, но у вас ничего не выйдет. Я вас предупредил и отныне не желаю видеть! Убирайтесь вон и никогда не попадайтесь мне на глаза!       Я приблизился к ней вплотную и произнёс как можно жёстче:       — Я вас уверяю: если ещё раз вы мелькнёте в поле моего зрения, я отправлю вас в гестапо.       — Вам, герр капитан, также, по всей видимости, не терпится стать собой! — не унималась она.       — Убирайтесь! — отрезал я.       Несколько мгновений она пристально смотрела на меня снизу вверх, не шевелясь и не стараясь отпрянуть. Её близость в тот момент казалась наибольшим испытанием. Я уловил едва осязаемый аромат сладкой полыни, исходящий от неё, и понял, что начинаю терять прежнюю хватку. Она знала, что я не отступлю, и не решалась вымолвить ни слова. Возможно, распознав смятение в моём взгляде, она сочла себя одержавшей верх.       Когда она ушла, я подумал, что и правда больше её не увижу, однако на следующий день услышал привычное воркование в коридоре, а затем дверь в мой кабинет отворилась. Вера неторопливо вошла с чашкой кофе и пожелала доброго утра. Я опешил. Она явно бросала мне вызов.