Мой капитан

      Ожидание казни хуже, чем сама казнь. Фролов, вероятно, был в этом уверен. Сначала мне показалось, что на это сделана отдельная ставка с целью разузнать у меня важные детали, которые я не захотел озвучить на суде. Однако дни шли, а за дополнительными разъяснениями ко мне никто не являлся. В сущности, моя жизнь после приговора ничем не отличалась от жизни до него. Мне казалось, что с расстрелом тянуть не станут, но по какой-то неведомой причине смерть продолжала то и дело проходить мимо, косясь на меня, как на прокажённого.            Метцгер из лагеря исчез почти что сразу. Позже стало известно, что его перевели в местное отделение народного комиссариата, где и расстреляли во внутреннем дворе. Фролов отказался от проведения публичной казни, хотя во многих советских городах подобные процессы с прилюдным исполнением приговора были делом обычным — лагерная молва работала без сбоев. Переживание подобного позора, пожалуй, было единственным, что претило мне во всей этой истории. Вязкое, липкое течение времени выбивало из колеи. Я не понимал, почему медлят в отношении меня. Ожидание заставляло думать о том, что жизнь стоит того, чтобы за неё побороться, что смыслы всё ещё не утрачены... А подобных настроений я старательно пытался избегать, ведь будущее в этом месте заканчивалось за порогом лагерного барака.       Мальчик в телогрейке день за днём продолжал приносить мне скудные обеды. Было странно, что его по-прежнему присылали ко мне. Однажды я рискнул попросить его подкинуть дров для растопки старой чугунной буржуйки — так называли её местные. Развалюха давно пришла в негодность, и охрана не была против, когда я затащил её к себе. Холод в камере пробирал до костей, и деться от него было некуда. Зима казалась бесконечно долгой.      — Эй, паренёк! Дро-ва дать? — старательно выговаривал я слова на чужом языке.      — Я тебе не паренек, фашист! — отрезал малец, с шумом захлопывая смотровое окошко.            Но необходимое для истопки позже всё же принёс. И даже помог развести огонь, шустро ворочая поленья ржавым изогнутым прутом. Он не мог не знать о суде и о тех новых фактах, что стали обо мне известны. Видимо, подобная добродушность давалась ему нелегко. Для ребёнка он был слишком серьёзным и настороженным.      — Спасибо, — поблагодарил я. — Как имя? И-мя?      — Ой, да иди ты! — буркнул он перед тем как удалиться.       Буржуйка нещадно чадила, и дыма от неё было больше, чем тепла. Однако я был рад и этому. Звук потрескивающего сухого дерева успокаивал, позволял отвлечься от изнурительных, тяжёлых мыслей. Тем не менее вскоре их стало ещё больше: я получил индульгенцию в обмен на честное слово и, пожалуй, впервые за долгие годы был согласен с тем, что всё происходящее по-настоящему своевременно.       В один из дней, когда в воздухе ощутился далёкий, тонкий, едва уловимый запах весны, ко мне явился лагерный конвойный и приказал следовать к выходу. Я давно был готов к неизбежному и безропотно подчинился указаниям. Но вместо того, чтобы поставить к стенке, меня отвели к комиссару, снова решившему со мной побеседовать, так что в определённой мере мои подозрения оправдались. В лагерь он прибывал нечасто, находясь, по всей видимости, в разъездах по долгу службы. В тот раз он явился ради меня. Однако смерти я обрадовался бы гораздо больше, нежели перспективе очередных допросов, пусть и без пристрастия.              Фролов сидел за столом у печи, упоённо затягиваясь сигаретой. Комната была заполнена вязким табачным ароматом, насыщенным и терпким. Хороший табак. Я глубоко вдохнул, и Фролов, не мешкая, протянул мне портсигар. Меня удивил подобный жест: чтобы предложить врагу закурить, нужно испытывать к нему хотя бы толику уважения. В помещении, несмотря на дневной свет, косыми полосами ударяющий в окно, мерцала керосиновая лампа.        — Интересный вы человек, Рат, — задумчиво проговорил он.       Его китель был туго перетянут тонкими кожаными ремнями, на груди сверкало несколько орденов и медалей. Со стороны он казался расслабленным и безучастным. Я потянулся за сигаретой, а следом получил и увесистую латунную зажигалку, инкрустированную крупными серебряными литерами. Это была дорогая вещь, скорее всего не заводская и не трофейная.       Я жадно затянулся несколько раз, прежде чем прочувствовать забытый вкус добротного курева.             — Вам знаком этот почерк?       Комиссар протянул мне лист бумаги с лёгкими потёртостями и заломами в тех местах, где его складывали пополам. Написанное не было мне понятно, за исключением отдельных слов или фраз. Я пробежался глазами по строчкам и вернул письмо Фролову. Почерк определённо был мне не знаком, а отсутствие подписи указывало на полную анонимность послания. Но одно было ясно совершенно точно: именно письмо являлось причиной многодневной отсрочки, всё ещё сохранявшей мне жизнь.       — Вы уверены?       Фролов смерил меня взглядом, пытливо стараясь определить по тону голоса и жестам, лгу я или нет.       — Уверен.       — А если бы я сказал, что это письмо может спасти вам жизнь, если нам удастся подтвердить подлинность изложенных в нём сведений, вы изменили бы мнение?       Слова комиссара удивили меня. Я окинул взглядом стол и деревянную тумбу, в которую он упирался согнутым коленом. На ней лежал разрезанный конверт с синей печатью и газетная страница, сложенная вчетверо.       В голове роились мысли, но самые смелые из них я старательно пытался отгонять. Существовало лишь одно обстоятельство, которое смогло бы убедить меня изменить себе настоящему, но оно было подобно капкану. Я презирал надежду: не было в мире чувства более бессмысленного и жестокого. Если Фролов затеял какую-то игру, ему следовало проявить большую изобретательность. К тому же того требовала сама его натура.       Словно прочитав мои мысли, комиссар самодовольно ухмыльнулся, нервно подёрнув вверх уголок рта.       — Я с вами шутки шутить не собираюсь, — проговорил он. — Я и сам удивлён не менее вашего.       Его немецкий был хорош. Меня всегда это занимало. Обычно особисты общались через помощников и переводчиков, но Фролов проводил допросы с глазу на глаз, лично.       — Для меня важны не только факты, а ещё и убеждения. Каковы же ваши?       Я промолчал. И если комиссар принял подобное за грубость, то для меня всё было гораздо проще: уже слишком давно даже самому себе я не мог внятно ответить на этот вопрос.       — Впервые вижу здесь кого-то, так отчаянно сопротивляющегося спасению, — продолжал он. — Однако человек, написавший это, явно хочет вам помочь.       На слове «человек» он сделал особый акцент. Меня мгновенно бросило в жар. Я потянулся к пепельнице, желая скрыть нахлынувшее смятение. Уверен, Фролов всё понял без слов. И заговорил сам...       Стенограмма судебного заседания, фигурантами которого стали мы с Метцгером, попала в одну из крупнейших советских газет. Я видел, что во время суда в зале присутствовала пресса, но не придал этому значения. В письме было сказано, что некто, кому известны детали пребывания в должности коменданта города Вилейска капитана Герхарда Рата, готов предоставить сведения, которые могли бы поспособствовать пересмотру приговора по его делу. Далее лаконично, но с вниманием к деталям говорилось о том, как обстояли дела с расстрелом заложников в городской тюрьме, и об оказанной городскому подполью помощи. Последнюю формулировку Фролов счёл особенно привлекательной и ждал более конкретных объяснений. Однако я сразу же понял, что он не мог не попытаться отыскать адресанта, использовав доступные ему ресурсы и влияние.       В письме содержалось несколько подробностей, известных лишь одному человеку, и её имя мне не хотелось произносить. Я не мог быть уверен наверняка, куда клонит Фролов и не кроется ли в его изменившейся манере злой умысел. Мне было достаточно того, что уже открылось. Несколько минут стоили целой жизни. Теперь я точно знал: она жива и, по всей видимости, находится в безопасности. Я мгновенно осознал разницу между уверенностью и кажущейся уверенностью. Оставляя её в том доме, мне было тяжело оценить степень её защищённости.       — А хотите услышать, что меня удивило больше всего? — добавил комиссар. — Тот, кто прислал письмо, знал, кому его адресовать. Срочно. И лично. А ведь я лицо при исполнении.       — И командный игрок. В отличие от меня.       — Я знаю, о чём вы думаете, — продолжал Фролов, проигнорировав намёк. — Навёл ли я справки? Да, навёл. Это было несложно сделать. Всего лишь потребовалось прошерстить персонал комендатуры. Кто-то сотрудничал с оккупационными властями по своей воле, кто-то... по стечению обстоятельств. И всё бы ничего. Но если так случалось, что наш человек оказывался в гестапо, то живым он оттуда уже не выходил. Если только не соглашался выдать товарищей. Или... если ему кто-нибудь не решал вдруг помочь. Так о какой же помощи подполью идёт речь?       В этом разговоре мне требовалось тщательнее выбирать слова, но комиссару было известно гораздо больше, чем я думал. Вероятно, даже больше, чем я знал. Вера рисковала, затеяв всё это, но меня воодушевила мысль о том, что моя жизнь ей небезразлична. Не имело значения, сама ли она написала письмо, умело изменив почерк, или попросила кого-то помочь ей. Важным было лишь откровение, на которое я вовсе не рассчитывал. Я позабыл о холоде, о приговоре, о смерти — обо всём на свете. Я видел только её глаза. И только это имело значение. Загадкой для меня оставалось лишь стремление Фролова докопаться до правды. Для него лично в сложившихся обстоятельствах она не могла иметь никакой выгоды. А история о том, как офицер вражеской армии выручил из беды понравившуюся девушку, могла быть истолкована двояко, с огромным количеством ненужных подтекстов и сальных оговорок.       — Я могу сказать лишь, что всегда поступал так, как считал нужным.       Мой ответ не возмутил Фролова, не уязвил и не раззадорил. Он утопил в пепельнице очередной окурок и, хмыкнув себе под нос, зычно крикнул конвойному:       — Увести!       ...Снова дни потянулись за днями. Но пустота, так долго сковывавшая разум, ушла. Всё стало переноситься легче, а мириться с тяготами заточения сделалось проще. Я ощутил небывалый прилив сил, словно после долгого летаргического сна открылось второе дыхание. Когда стало походить на то, что обо мне подзабыли, я решил сам напомнить о себе, попросив охрану о возможности отправиться на стройку или работать в цеху. Моя просьба, судя по всему, дошла до руководства, и вскоре мне было позволено вернуться к былому распорядку и переместиться в общий барак.       Случившееся ослабило симптомы душевной гангрены. Время больше не казалось мне наказанием — оно стало возможностью. Ведь теперь я был окончательно уверен: где-то за сотни километров она по-прежнему думает обо мне.