Мой капитан

      Разговоры среди пленных о том, удастся ли вернуться домой, всегда были самыми частыми и откровенными. Они позволяли сохранить рассудок и не впасть в отчаяние. Переносить тяготы и лишения куда проще, когда знаешь, что где-то тебя ждут — несмотря ни на что и вопреки любым невзгодам. В условиях безрадостной жизни в плену подобное знание является настоящей роскошью. Удивительно, как старое поистрепавшееся письмо, зачитанное вдоль и поперёк, или поблёкшая семейная фотография, испещрённая мелкими трещинами, в одночасье становятся самым ценным сокровищем.       Большую часть своей жизни я провёл по казармам и казённым частям, и образ дома был для меня непонятным и даже в чём-то чуждым. Я не чувствовал, будто лишён чего-то важного. Мне казалось, что мысли и заботы о личном комфорте противоречат долгу, что обо всём не столь значительном будет возможность подумать когда-нибудь потом. Недалеко от Вюрцбурга я арендовал квартиру осенью тридцать восьмого, где проводил время, когда бывал в увольнениях. Мне было недосуг заниматься её обустройством, и в целом там всё осталось так, как было при прежних владельцах. Подобная отстранённость не доставляла мне неудобства: я не без оснований предполагал, что это не навсегда.       Что стало с домом, где жила мать и где прошло моё детство, мне ничего не было известно. Возможно, ему удалось уцелеть после многочисленных налётов британской авиации, а может, его больше нет, как не осталось и прежней Германии; и книги отца из старой библиотеки, и мои скупые на чувства письма, адресованные матери, и картины в деревянных резных рамах на стенах — всё пошло прахом, будто никогда не существовало прежде. Я пытался отыскать тепло в отблесках былых воспоминай, но ощущал лишь пустоту, которую не в силах был заполнить ничем. Если ты болезненно зациклен на прошлом, то только потому, что настоящего нет…       В лагере дни шли своим чередом. Фролов посчитал необходимым разобраться в моём деле со всей серьёзностью, и в ходе последующих бесед с ним мне также удалось урывками собрать информацию о том, что происходило в Вилейске после того, как я покинул город.       Стало известно, что Рудель умер по дороге в госпиталь. Нападение партизан на склад с боеприпасами в тот день не было случайным совпадением. В сущности, мои подозрения оправдались. Вероятно, Веру пытался выручить кто-то ещё, а возможно, за этим обстоятельством скрывались иные мотивы. Как бы то ни было, произошедшее сыграло на руку не только мне, но и Хорвигу. Именно он и занял моё место, став следующим комендантом города.       Данное обстоятельство совсем меня не удивило. Я не раз задумывался о том, кому выпала удача стать моим преемником, и Хорвиг всегда входил в число явных претендентов. Мне было интересно, насколько усерден был новый комендант, легко ли ему удавалось выполнять приказы и договариваться с совестью. Вернер Хорвиг занимал эту должность вплоть до сорок четвёртого, но позднее обнаружить его так и не удалось. Вероятно, ему посчастливилось сбежать во время наступления Красной армии или ещё до того. В любом случае в одном я был уверен точно: свои обязанности на посту коменданта он выполнял с блеском.       Шнайдеру же сбежать не удалось. Он оказался в плену у англичан, где и свёл счёты с жизнью, ожидая выдачи Советам.       Что стало с Шульцем мне, к сожалению, узнать не довелось. Вероятно, он оказался на фронте или был определён водителем к другому офицеру. Мне искренне хотелось, чтобы он остался в живых. Я знал, что после моего разжалования его неоднократно допрашивали, но он ни словом не обмолвился ни о случае в Идалино, ни о Вере — повторял лишь, что ничего не видел, не слышал, не знает.       Ничего не было известно и о Максе. После того как мы попали в плен, его вскоре отправили в другую пересыльную часть. Оправившись от ранения, я пытался что-то о нём разузнать, но тщетно.       Известием же, которое по-настоящему изумило меня, стало другое. Как-то, наведавшись в лагерь после длительного отсутствия, Фролов вызвал меня к себе. Комиссар, прищурившись, передал мне книгу в плотном сером переплёте, слегка потемневшем на корешке и в уголках.       — Это для вас, — коротко сказал он, и по тону его голоса было понятно, что подробностей ждать не стоит.       Уединившись, я тут же взялся её изучать. NACHKRIEG — гласило название на обложке. Это была книга Людвига Ренна «После войны». Об авторе мне было известно лишь то, что его труды оказались в числе подлежащих сожжению в Германии после прихода к власти Гитлера. Издание, которое оказалось у меня, было датировано тридцатым годом и отлично сохранилось. Ранее я вряд ли заинтересовался бы литературой подобного рода, но теперь намеревался прочесть всё это от корки до корки. Я не мог припомнить, когда в последний раз держал в руках книгу на родном языке. К тому же мне было невдомёк, зачем Фролову потребовалось приносить мне что-то подобное. Тем не менее вскоре всё встало на свои места.       Не сразу, но я заметил тонкий листок бумаги, прикреплённый внутренней стороной к заднему форзацу книги. Я осторожно поднял его вверх, чуть отцепив от края, и замер. Это была записка! Буквы плясали, и по всему было видно, что писалась она впопыхах, на скорую руку. К тому же писавший явно не мог подобрать слов, некоторые и вовсе были зачёркнуты. Но почерк я с лёгкостью узнал бы среди тысячи других. Она не смогла бы написать прямо всё, о чём думала и о чём хотела бы сказать, но всякий раз, когда дело касалось Веры, я готов был довольствоваться малым. Особенно в сложившихся условиях. Она начинала предложение несколько раз и тут же обрывала его, снова и снова повторяла и перечёркивала слова, суетливо стараясь показаться равнодушной. Перед словом «капитан» стояло слово «мой». И то, и другое было затёрто. Игра слов меня растрогала и позабавила. Я не мог припомнить, чтобы когда-либо в письме она была столь очаровательно неаккуратной.       Внизу совсем мелким текстом, прочитать который можно было лишь как следует присмотревшись, было указано: str Nemorshanskaya 4a/2 Minsk.       Несомненно, Фролов знал об этом. Не мог не знать. И, скорее всего, виделся с Верой лично. Возможно, её саму визит комиссара застал врасплох, и книга, а вместе с ней и записка стали чистой импровизацией. Вероятно, Фролов собирался использовать это в своих целях, добиваясь от меня таким образом большего доверия, ведь мне дали понять, что для официальной отмены приговора суда необходимо выполнить ряд условий. Перспектив на скорую отправку домой у осуждённых военных преступников не было — для этого существовал трибунал, который определял им сроки тюремного заключения или приговаривал к высшей мере наказания. Правда, когда речь заходила об исключениях, бюрократической волокиты было не избежать. Мне же и вовсе предлагалось стать кем-то вроде рупора новой (и чуждой для абсолютного большинства пленных) системы. Предложение, несомненно, было выгодным, к тому же сулило значительные преимущества. Многие другие охотно согласились бы занять это место, но я раздумывал. Лицемерие никогда не давалось мне легко. Чтобы кого-то в чём-то убедить, в это следовало бы сперва поверить.       Я хорошо понимал, что именно от меня потребуется. К нам в лагерь часто наведывались с выступлениями и лекциями оказавшиеся в плену немецкие офицеры самых разных званий — от лейтенантов до генералов. Они называли себя антифашистами, говорили о том, что навязанная им гитлеровским правительством идеология была губительным и скверным заблуждением, что будущее возможно только при коммунизме… Я запутывался ещё сильнее. Огромное количество вещей в этом мире мне сложно было понять, но их я понимал прекрасно, как и то, что навязать идею, которая когда-то воодушевила целую нацию, невозможно. Мне пришлось бы говорить правильные вещи, но одновременно лгать и заискивать; и на это у меня не было сил. Никто не заставлял нас стать теми, кем мы стали…       — Сможете вернуться в Германию, в советскую зону. Замените кого-нибудь из нацистских чиновников, которых там как крыс — всех не переловить… — обмолвился Фролов, ожидая от меня положительного ответа.       — Но это значит ещё что-то…       — Поверить в новые идеалы. И только! — усмехнулся комиссар.       Я не мог до конца понять, серьёзен ли он был в тот момент. Человек, имеющий власть, не может во власть не верить.       — Когда-то я уже поверил в идеалы.       — Идеалы могут оказаться ложными. Ваши были ложными, — констатировал Фролов.       — Возможно, то, во что верите вы, тоже приведёт к разочарованию.       — Вы пытаетесь сравнить совсем разные вещи.       — Нет. Но мой опыт научил меня, что невозможно поверить и не разочароваться. Вам я подобного не желаю.       В ответ на мою непреклонность Фролов окинул меня многозначительным взглядом. На мгновение мне показалось, что ему пришлось по душе услышанное. Однако его предложение не давало мне покоя.       Вернуться в Германию… Я ухватился за эту мысль, как за спасительную соломинку. Возможно ли это: вернуться и начать всё с нуля? Эта мысль будоражила и пугала одновременно. Я боялся увидеть Германию такой, какой она стала. Я боялся видеть её такой, какой она была прежде. Я думал о том, кем буду в новой Германии и как новое общество (если можно его таковым считать) примет действительность, к которой ещё годом ранее не оказался готов никто. Хуже поражения могут быть только обманутые ожидания…       Идеалистам мои метания пришлись бы по душе, но правда заключалась в том, что большинству не нужно было ни во что верить. Сложно сказать, когда именно всё изменилось, ведь большинством когда-то являлся и я сам. Ничто так не упрощает жизнь, как бездумность и беспринципность. Проще и удобнее владеть умением служить любой власти, чем принять всю полноту ответственности, оставаясь верным себе. Но у любой медали две стороны, и всегда можно попытаться извлечь из своих заблуждений менее корыстную выгоду.       — А есть ли возможность… на какое-то время, может, на пару лет или... дольше... остаться в Союзе? — решил поинтересоваться я, воспользовавшись шансом. — Что, если бы мне удалось раздобыть разрешение остаться здесь?       Я понимал, что, начав этот разговор, не смогу отделаться иносказаниями и полунамёками, но мне было важно просчитать все варианты. К тому же мне представилась возможность убедиться в поразительной проницательности моего собеседника.       Фролов, ухмыльнувшись, бросил в мою сторону лукавый взгляд. Ему хорошо была известна причина, по которой я завёл этот разговор. Он деловито засунул руки в карманы галифе и, развернувшись ко мне, сходу перешёл на «ты».       — Интересно... Ты, верно, решил, что заявишься к ней и вы будете жить долго и счастливо? А знаешь, что вас ждёт на самом деле? Она всегда будет под пристальным вниманием, и все будут судачить о вас. Ей не позволят когда-либо занять руководящую должность и вряд ли дадут возможность преподавать в университете, как она того хочет. Ты сломаешь ей жизнь. И ты сломаешь жизнь себе. Потому что здесь ты всегда будешь врагом, пусть и прощённым. И я не могу дать гарантию, что вскоре, во время очередной чистки, ты вновь не окажешься в лагере. И что не окажется она, как враг народа, за то, что связалась с тобой. Подумай, Рат. Подумай хорошенько и прими решение.       Я молчал. Мне нечего было возразить.       — Ты будешь здесь чужим, — продолжал Фролов. — И тебе всю твою жизнь придётся доказывать, что ты не фашист. И знаешь, я наперёд могу тебе предсказать — ты так никогда этого доказать и не сможешь. А власть, вдобавок ко всему прочему, будет отлично знать, чем сильнее всего ты уязвим. Но будет поздно, и у тебя вряд ли получится всё отыграть назад… Вы с ней станете заложниками и будете несчастны.       На стене мерно постукивали часы. Полосы сигаретного дыма плыли к потолку. Снаружи доносились окрики дежурных, готовящихся к поверке.       — Так что вам, ребята, лучше оставаться по разные стороны баррикад, — подытожил комиссар. — Поверь, уж я знаю, о чём говорю...       Тон его голоса не был издевательским или надменным. Он не думал насмехаться — он давал совет. И к тому же был уверен в моём потенциале, раз взялся меня вербовать.       — А пока настоятельно рекомендую рассмотреть моё предложение о сотрудничестве. Вернёшься домой гораздо быстрее, чем многие. И не тяни. Далеко не каждому я здесь такое предлагаю.       Слова Фролова враз вернули меня к реальности. Все мои представления о возможной встрече с Верой исказились, показавшись злой и горькой иллюзией. Я много думал о счастливой вероятности, позволившей бы мне обмануть судьбу, но предпочёл не брать в расчёт последствия, которые куда сильнее ударили бы отнюдь не по мне. Разве появление недавнего врага у неё на пороге не было бы кощунством? И разве не подверглась бы она всеобщему осуждению только за то, что посмела предать память о своей семье подобным необъяснимым образом?       Мы могли заблуждаться, могли принимать друг друга не за тех, кем являлись; нам следовало бы поставить точку и перестать жить надеждами. Моя любовь к ней могла оказаться внушением, а её поцелуй — банальной благодарностью, за которой не было ровным счётом никаких чувств. Мы так легко могли понять друг друга неправильно! Я знал её слишком мало, и в то же время казалось, будто целую вечность; вечность, в которой не нашлось места откровенным разговорам и уж тем более близости, пусть даже мнимой. Правы те, кто утверждают, что прошлое всегда необходимо оставлять в прошлом… Правильным являлось лишь одно решение, и принять его было тяжелее, чем всё то, с чем мне довелось столкнуться ранее.