заголовок

Полгода назад

Как бы не пытался, Ёнджун не мог понять, как на это согласился. За тонированными окнами машины он разглядывал парки и высотки, внимательно наблюдал за тихими спальными районами и медленно прогуливающимися по ним людьми, любовался набережной, мимо которой они проехали — смотрел везде, лишь бы не на Бомгю. Он не вслушивался в его беседу с водителем, но друг выглядел веселым. Ёнджун наблюдал за его профилем и постоянно налезающей на лицо улыбкой, слушая в наушниках какую-то американскую попсу. Он ненавидел американскую попсу. Но это был плеер Кая, который он забыл у Ёнджуна дома за несколько дней до своей пропажи. Шесть месяцев, ровно двадцать шесть недель. Для него эта дата была такой же значимой, как собственный день рождения или Рождество. Хотелось сделать что-нибудь особенное, возродить в голове память о пропавшем друге, оставить у себя что-то, что поможет ему не забывать о нем никогда. Субин, страдающий по Каю, кажется, больше всех них, отказался выходить из дома. Он заперся в своей комнате и сквозь закрытую дверь тихим голосом сказал: — Со мной все в порядке, — но и Ёнджун, и Бомгю слышали, что он едва сдерживал слезы. Бомгю на это лишь пожал плечами. Ёнджуну было сложно определить, что он чувствует. Он думал, что дело в скорби, просто у него была такая реакция — защищаться маской безразличия и веселья. Потому что Бомгю всегда был таким. Даже когда он шел домой с плохой отметкой, единственной за весь семестр, заранее зная, что его ждёт домашний арест на ближайшую неделю и порка от матери за «лень», он веселился. Ёнджун с трудом может вспомнить момент, когда Бомгю выглядел по-настоящему грустным дольше минуты. От этого он чувствовал только жалость. Предпочитал думать, что не обманывает себя. Бомгю на переднем сидении снова засмеялся. Ёнджун услышал его смех сквозь негромкую песню в наушниках и сжал штанину в руке. Он себя не обманывал, он точно знал — это защитная реакция. Локации сменялись, из центра города, проехав мегаполис и спальные районы, они выехали к трущобам. Ёнджуна это место всегда пугало, после недавних событий — и подавно. Каждый умерший, истерзанный, изуродованный собственной кровью, по своей воле шел в трущобы. Неужели за последние полгода эти толстопузы не поняли, что это опасно? Их там верно ждала смерть. Они шли за удовольствием, манимые сладкими речами или, быть может, телом молодого человека, который так безжалостно с ними расправлялся, будто следовали пресловутому «перед смертью не надышишься». Ёнджун тысячу раз представлял эти сцены. Как интимная обстановка, созданная кровожадным монстром, разрушается и как на смену блаженства на его лице приходит пугающая улыбка, почему-то в его воображении кровавая, как если бы он разгрызал им горло собственными зубами, а не ножом. Идеально ровный разрез от уха до уха преследовал его во снах наравне с несобранными хаотичными видениями. Он видел, как убивает он сам, как убивают его, как убивают его отца и всю его семью. Он видел молодое тело — не то полное, не то стройное; то ли высокое, то ли низкое; с черными рисунками по всей коже или чистое, как белый лист. Видел разное, но в конце неизменно являлось чье-то окрашенное кровью, подчеркнутое по-настоящему страшной улыбкой лицо, а проснувшись он не мог вспомнить, кого видел. Мысли-мысли-мысли занимали голову. Он старательно заглушал в себе воспоминания о фотографиях из полицейских отчетов, которыми с ними делился отец Субина, и пытался не думать о Кае — о том, что с ним и где он сейчас находится. Полиция в Сеуле работала из рук вон плохо. Ёнджун понимал, что они старались найти Кая, даже нашли то место, куда он пришел в первую ночь после пропажи, но на этом все закончилось. Они заметили его у почтового ящика возле отделения неотложной помощи в трех кварталах от дома Тэхёна, в котором они вчетвером собрались, чтобы улететь в Европу. На камере видеонаблюдения они видели, как Хюнин положил в ящик письмо и ушел в направлении железнодорожной станции. Дальше след оборвался. Он не покупал билет на свое имя и не светился под камерами видеонаблюдения на платформе, по пути не проходил по людным местам и никто не мог его опознать, и даже тысячи развешанных по городу листовок с его лицом не дали результата по сей день. Он будто испарился. Вот так просто — обернулся в порошок и развеялся по ветру. Всегда рассчитывающий на лучшее Ёнджун терял веру. Ему было страшно от того, как резко все произошло, как переменились их жизни. Разглядывая скошенные дома, заросшие густыми деревьями и высокой травой под угасающим закатным солнцем, он все надеялся увидеть знакомое лицо. Сейчас переставал существовать даже Бомгю и его лишний смех. У Ёнджуна была только ненавистная ему музыка в наушниках плеера и последняя надежда. Ему казалось, что, если сейчас он не увидит Кая где-нибудь в зарослях желтеющих полей или прямо на дороге, он сойдет с ума. Но трущобы за окном сменились полем, поле — коттеджным поселком, за ним снова последовал город. Он все еще оставался в здравом уме, лишь ощущал острое разочарование в себе и своей постоянной совершенно пустой надежде. — Ёнд-жун-хён, — проговаривая имя по слогам, улыбался Бомгю. Ёнджун не сразу услышал его, но когда понял, что разговаривают с ним, по инерции выдернул наушник и кивнул. — Чего? — Не боишься? — Бомгю потянулся назад и ущипнул Ёнджуна за бедро, не переставая улыбаться, — Лишим девственности твою драгоценную кожу, что же делать… Он повернулся к дороге и снова переключился на разговор с водителем. Ёнджун так и остался сидеть с приоткрытым ртом, совершенно не понимая, что только что произошло, но быстро одернул себя. Он потянулся вперед, дернул отросший локон на чужом затылке и следом дал подзатыльник чересчур веселому другу под громкое возмущенное «За что?!». — За то, что ты у меня такой хороший, — передразнил он, оттянув надутую щеку и, едва Бомгю успел замахнуться на него снова, откинулся на спинку сидения. Раскрытая ладонь пронеслась в сантиметре от носа, а Бомгю возмутился еще больше, но не стал пытаться ударить снова. Он показал язык — совсем как ребенок, — и вернулся к разговору с водителем. Они спорили о татуировках. Бомгю считал, что татуировки — это красиво, а водитель — глупо. Иронично, но у того на пальце уже расплывчатыми синими чернилами красовалась какой-то китайский слог, разобрать который Ёнджун так и не смог. Тату-мастер, которого Бомгю ему посоветовал, выглядел как типичный представитель своей профессии. Худой, с короткими лохматыми волосами, пирсингом на нижней губе и забитыми татуировками руками по самые пальцы. Он представился Хёнуном, добродушно улыбнулся и пригласил сесть на диван. Студия — обычная комната, единственная в его квартире, — отталкивала своим полумраком желтой лампочки. В углу комнаты за стеллажом с красками и оборудованием для тату Ёнджун заметил Ди-джей контроллер. Он хотел поинтересоваться у Хёнуна музыкой, чтобы хоть как-то развеять неловкое молчание между ними, но Бомгю его опередил. Он заговорил о висящих на стене эскизах и разговор сам потек в нужное русло. Ёнджун не вмешивался. В тесной комнате он чувствовал себя как в клетке. Прокуренный воздух, у потолка немного подернутый дымом от двух выкуренных сигарет — Бомгю и Хёнуном, — забивался в легкие и мешал дышать полной грудью. Ёнджун попросил приоткрыть окно — единственное, что он сказал, пока мастер подготавливал место и договаривался с Бомгю о татуировках, которые они будут делать, — и тот кивнул, но тут же об этом забыл. В таком месте становилось страшно за собственное здоровье. Краем уха слушая обсуждение предстоящей работы, он не мог перестать думать о том, какую болячку мог бы подхватить в этом месте с матрасом в углу комнаты вместо кровати, заправленном коричневым клетчатым пледом, прожженным в нескольких местах, с погнутыми жалюзи на маленьком окошке под потолком и с котом, вальяжно расхаживающим вокруг ног своего хозяина. Он постарался откинуть эти мысли. У Бомгю, привезшем его сюда, было уже три татуировки, сделанные Хёнуном, и он все еще оставался здоров. К тому же аккуратности этих работ могла бы позавидовать любая раскрученная студия в центре города. Возможно они не зря ехали почти два часа по пустым дорогам, чтобы оказаться именно тут — во — внешне, — рассаднике болячек и антисанитарии. По крайней мере, Ёнджун на это надеялся. — Кто «Lover», кто «Loser»? — Хёнун привлек его внимание хлопком в ладоши перед лицом, — Не спишь? — Мне первое, — ответил он. Этот человек не вызывал в нем никакого доверия. Хёнун кивнул. Бомгю уже лежал без футболки на кушетке и не переставал рассказывать о произошедшем с ним за последние два месяца. Мастер слушал его с неподдельным интересом и Ёнджуну даже стало завидно. Сам он так устал, что мог лишь продолжать рассматривать все вокруг и изредка бросать взгляд на появляющийся над ложбинкой между чужих ключиц надписью. Подавленный своими тяжелыми мыслями, он уже сотню раз пожалел, что повелся на уговоры Бомгю и согласился на эту татуировку, но ее значение — глупое и непонятное, если не объяснять, — было важно. Кай дважды ломал одну и ту же руку. Дважды его одноклассники писали на белоснежном гипсе пресловутое «Loser», пока он, наивно разглядев в этом знак дружелюбия, терпеливо ждал и улыбался, не догадываясь, что они просто издевались. А потом он возвращался к ним, Субин доставал из сумки Тэхёна красный маркер и перечеркивал «S» буквой «V», как в «Оно» Стивена Кинга — любимой его книге сразу после «Трудностей жизни изгоя». Так надпись становилась еще нелепее, но Каю нравилось. Каю нравилось все, что они делали. И когда он вернется (Ёнджун всегда говорил «когда», а не «если»), он наверняка будет рад этим татуировкам. От этой мысли он чувствовал себя немного счастливее. Снова придумывая себе то, чего может и не случиться вовсе, он не был готов к разочарованию. Ёнджун знал, что «когда» однажды наступит, поэтому вкладывал в ожидание все силы. Он не сразу заметил, что Бомгю закончил. В комнате снова запахло сигаретным дымом и он вынырнул из мыслей. Легкие сдавило, но он не стал напоминать об окне — то наверняка было бесполезно. Хёнун молча показал ему на кушетку и продолжил их с Бомгю диалог: — Так если он работал почтальоном, а вся эта херня всегда в почтовых ящиках, не думаешь, что это мог бы быть он? По-моему все отлично складывается. Ёнджун встрепенулся. Он не слышал предыдущей части разговора, но сразу понял, о чем идет речь. Вместо привычной заинтересованности, приходящей в вечерние посиделки с отцом Субина, он почувствовал раздражение. — По-моему, это не его дело, Бомгю, — спокойно сказал он. Ему не хотелось начинать спор и, тем более, ссору, но страшно было подумать, о чем они говорили. — Я не могу обсудить это со своим другом? — Бомгю не выглядел виноватым. Он как ни в чем не бывало натянул футболку и пересел на стоящий в углу матрас. Пепел с сигареты в его руке упал на черные шорты. — Не понимаю, что тут обсуждать. Обвинять Кая в этих убийствах? Только больной псих пойдет на это. Кай не такой и никогда таким не был. — он улегся на кушетку. На секунду ему показалось, что Бомгю испугался. Он замялся, но быстро оклемался и притянул к себе стоящую на полу пепельницу. Ёнджун надеялся, что этот испуг, эта обида — слишком явная, — ему почудились. — Я не говорил, что это он. Я никогда так не думал. Но ты не одернул своего друга, подумал он. Слово «друг» в отношении Хёнуна даже в мыслях звучало неприятно. Он не хотел признавать в своих чувствах ревность и принял ее за раздражение от диалога. Даже одно предположение о том, что Кай может быть как-то замешан в этих преступлениях, вызывало в нем чувство между злостью и тошнотой. Он не мог представить, что эти простые совпадения — пропажа Кая перед первым убийством, почтовые ящики, – могут оказаться правдой. Хюнина не видели нигде уже полгода. Полиция в своих отчетах писала о постоянном просматривании камер видеонаблюдения вблизи всех бедных районов города, о камерах у почтовых ящиках, из которых очередной почтальон собирал макулатуру и нес ее в места назначения, но все было безрезультатно. За полгода активной работы они смогли увидеть одного и того же человека у ящиков четыре раза, всегда — в капюшоне, маске, кепке и широкой одежде, не позволяющей распознать ни рост, ни тип фигуры, ни цвет кожи. После появления под камерой он обычно скрывался в подворотнях и больше нигде не отслеживался. Сложно было поверить в правдивость этих отчетов и Ёнджун с каждой новой сводкой об «Убийстве в трущобах» все больше убеждал себя в том, что маньяка даже не ищут. — Ты на меня не обижайся, — внезапно прервал наступившую тишину Хёнун. Он выглядел совершенно расслабленным, но Ёнджун смог уловить в его словах что-то похожее на неловкость, — Я не знаю вашего Кая, а просто сопоставляю факты. Сам подумай, как много людей, которые не в курсе ситуации, так думают. Раньше, когда Ёнджун фразами слышал их с Бомгю разговор, ему казалось, что Хёнун не способен на внятную и собранную речь. Сейчас он даже удивился, но все равно кивнул. Возможно, он был прав, Ёнджун просто на взводе — последние полгода он только и думал о Кае и по-настоящему скорбел по его пропаже. — Ничего, — он почти заставил себя успокоиться и лег на кушетку. — Готов? Ёнджун кивнул и пересилил себя, чтобы не зажмуриться. Машинка в руке мастера зажужжала, но он лишь вздохнул. Бомгю вел себя, будто ничего не чувствовал, но оно и неудивительно. Он почти наверняка привык за предыдущие сеансы, а вот Ёнджун — нет, потому от первого прикосновения иглы к коже он крупно вздрогнул и тут же выдохнул. Оказалось, что боли и нет вовсе — лишь зря себя накрутил. Неприятное ощущение вибрации под кожей раздражало до конца сеанса, но Хёнун справился быстро. Ради получаса на них двоих, половину из которых заняла болтовня Бомгю, они ехали два часа и их ждала поездка назад. Ёнджун вымотался, ему не хотелось никуда ехать, никуда идти, даже вставать с насиженного места не хотелось, и он поднялся через силу. — Может тут останемся? — будто читая его мысли, предложил Бомгю. Он указал пальцем на светящуюся неоновую вывеску мотеля на другом конце узкой улицы, — А завтра домой. Ёнджун кивнул. Идея ему показалась слишком привлекательной, чтобы от нее отказываться, к тому же, он и сам об этом думал. — Номера берем раздельные, — его настроение немного поднялось не то от того, что не придется трястись в машине ночью, когда так сильно хочется спать, не то от того, что они наконец вышли из старой квартиры-студии и он почувствовал себя немного лучше, чем в постоянном напряжении в присутствии Хёнуна. Кожа над ключицами побаливала, но это не сильно отвлекало. Прохладный ветер подступающей весны остужал горячую кожу, на улице дышалось гораздо лучше, чем в задымленной квартире Хёнуна, и он для себя решил, что никогда к нему больше не вернется. — Нет, мы возьмем совместную комнату с одной кроватью, — пожал плечами Бомгю. Он смеялся, его хорошее настроение почти с самого утра мозолило Ёнджуну глаза, но сейчас он был этому почему-то сильно рад, — Ты ляжешь на полу, а я на кровати. — Разбежался, не наоборот? — он в шутку дернул длинную прядь на чужом затылке уже по привычке. Стоило Бомгю отрастить волосы, руки Ёнджуна будто сами к ним тянулись — дернуть, провести ладонью по отросшей длине, зарыться в них пальцами и оттянуть, чтобы услышать громкие, но очевидно смущенные возмущения, — Я буду спать на кровати, а ночью встану в туалет и наступлю на тебя. Они шли бок о бок по узкому переулку между невысоких домов в сторону вывески мотеля медленно, будто от того, что они чуть поторопятся, ночь закончится. Они не хотели, чтобы она кончалась. Оба не сговариваясь оттягивали момент отъезда в родной город и возвращение в школьную и университетскую рутину, репетиторства, дополнительные уроки языков и семейные посиделки за ужином, призванные сплотить их. Сейчас они наконец были двумя простыми подростками, втайне от родителей набившими себе татуировки, курящими сигареты без страха, что кто-то поймает их на запахе. Ёнджун даже не заметил, как отступили мысли о Кае. Одежда на веревках, привязанных к железным прутьям лестничных перил, взмывала в воздух от сильных порывов ветра, кое-где даже упала и запуталась в горшках с не то цветами, не то сорняками, стоящих у входов в дома. Ни в одном из окон не горел свет, но откуда-то слышались женские крики и громкий смех, из приоткрытого окна сверху доносился детский плач и тихая, едва слышимая в аккомпанементе звуков колыбельная. Они вышли на главную дорогу и огляделись. На другом конце перекрестка, чуть поодаль от главной дороги на пустыре стоял мотель. Он напоминал Ёнджуну те здания из американских сериалов — со входом в номера снаружи, с двумя этажами и одной общей прачечной в подвальном помещении, огороженный железным сетчатым забором. Если бы с трех других сторон перекрестка не было зданий, он бы и впрямь подумал, что они выехали за пределы Кореи. — Пошли поесть купим, — предложил Бомгю. Они все еще не могли перестать смеяться с глупой пародии Бомгю на комика, чье выступление шло фоном по радио, пока Хёнун бил им татуировки, и Ёнджун поражался, как он мог одновременно говорить и слушать, когда сам не слышал ни того, ни другого. У круглосуточного собралась компания подростков. Они громко разговаривали и пили, из одного из окон кто-то кричал им замолчать, но те не обращали внимания. В магазине на кассе сидела сонная, раздраженная девушка, смотрящая на них так, будто они вошли к ней в дом, а на обратной стороне дороги по пути в мотель на большой парковке, со всех сторон огражденной бетонными блоками, досками и другим строительным мусором, на земле лежало три расстеленных спальных мешка. Идея остаться тут на ночь уже не казалась такой хорошей. Все же они сняли номер в мотеле — с двумя кроватями, стоящими друг о друга на расстоянии и с кофейным столиком между ними. — Я сплю с тобой, — Бомгю упал на кровать, которую Ёнджун уже присвоил себе, и раскинул руки в стороны. Слишком довольный и расслабленный. Ёнджун схватил его за лодыжки и потянул вниз, Бомгю стал отбиваться: пытался пнуть, толкнуть руками, согнувшись почти пополам, выкручивался и громко смеялся, отчего начинал задыхаться. Он перевернулся на живот и схватился за железные прутья изголовья, вытянулся. Ёнджун все еще держал его за ноги. От открывшейся перед ним картины он на секунду замялся. Расслабил руки — Бомгю выскользнул из захвата и потянулся выше, но назад на спину не повернулся. В свободных тряпичных шортах до колен, из-за возни открывших вид на худые бедра, в широкой, задравшейся футболке, растрепанный, смотрящий из-под ресниц и все еще улыбающийся. Ёнджун не мог заставить себя отвести взгляд. Он осознал себя застывшим у изножья, внимательно рассматривающим почти белую кожу и плавные линии угловатого тела лишь когда Бомгю перестал улыбаться и ступней задел его бедро. Он все так же держался руками за изголовье, обхватив тонкие прутья, и не пытался одернуть одежду. Смотрел из-под ресниц. Кажется, его щеки даже слегка покраснели — сложно было рассмотреть их в тусклом желтом свете бра, но Ёнджун был точно уверен, что ему не показалось. Ступня с середины бедра переместилась чуть выше, согнувшийся над кроватью Ёнджун вздрогнул. Он оперся руками в матрас по обе стороны от чужих ног и едва держался на ногах от того, как резко поменялась атмосфера, как быстро из смешливого Бомгю превратился в серьезного, как он вел ногой все выше и выше, слегка касаясь пальцами кожи. Ёнджуну нужно было всего лишь сдвинуть руки, схватить его лодыжки снова и остановить. Не позволять его ноге продвинуться выше и коснуться паха и не дать этой ситуации — неловкой и ненужной, — произойти. Единственное, что он смог сделать, когда почувствовал давление на пах — обессиленно выдохнуть и, не разрывая зрительного контакта, залезть на кровать коленями. Он опустил чужую ногу за икру, продвинулся дальше и, носом едва касаясь выгнутой спины, вдыхая едва уловимый запах духов, поднял футболку выше. Тело Бомгю всегда казалось ему привлекательным. Стройный, высокий и утонченный, он, несмотря на свою неуклюжесть и нерасторопность, выглядел по-настоящему грациозным в любой одежде. Даже в домашних шортах и футболке, заляпанной краской, в широком пуховике по самые лодыжки или в шляпе-ковбойке, так нелепо выглядящей на других, его изящество всегда прослеживалось в легких движениях рукой, когда он поправлял упавшую на глаза челку, в его походке, во взгляде. Сейчас, проводя рукой по узкой талии и целуя покрывшуюся мурашками кожу спины, слушая тихие вдохи и глядя в его глаза, Ёнджун теряет голову. Перемещает руку с талии на бедра, раздвигает в стороны колени, ложится между, прижимается пахом к ягодицам — Бомгю дышит тяжелее. Он не отталкивает, позволяет себя касаться, дергается от щекотки и дышит тяжело. Ёджун не может насытиться им, как водой в пустыне, не может перестать трогать и смотреть, целовать и обнимать, слушать. Бомгю упирается лицом в подушку и, не отнимая рук от изголовья, выгибается. — Зачем? — спрашивает он едва слышно. Из-за подушки он звучит приглушенно. Ёнджун и сам не знает, зачем. Ему стоит остановиться и они сразу же забудут о том, что происходит. Ведь ни один из них не испытывает друг ко другу ничего, кроме дружеской, почти братской любви. Ёнджуна Бомгю не привлекает ни как любовник, ни как возлюбленный. Он отодвигает волосы с шеи, мелкими поцелуями проходится по выпирающим позвонкам и утыкается носом в загривок. Запах шампуня почти выветрился, но он все равно жадно дышит. Затуманенный разум рисует в голове картины, в которых пьяный от возбуждения Бомгю просит больше, гнется с его руках и называет его по имени без пресловутой приставки. И смотрит он в воображении в глаза, как минутой раньше, а не утыкается лицом в подушку. Надо остановиться, говорит он себе. Тусклый свет мигает, лампочка едва слышно трещит. В приоткрытой двери ванной комнаты из неплотно закрытого крана капает вода. Ёнджун пытается сосредоточиться на звуках, на свете и на тенях абажура, но все время возвращается к гладкой коже и родинкам на спине. Он видит в них созвездия, как влюбленный дурак, целует поочереди, рисуя в воображении картину этих созвездий в небе, и пальцами пробирается под резинку шорт. Не заходит дальше нижнего белья — не осмеливается. — Ты же знаешь, что нам не стоит, да? — Бомгю поворачивает голову, дает ему больше места для ласк, но словами противоречит действиям. Будто головой понимает, что не стоит, но телом — телом хочет большего, чтобы это не прекращалось. Но им правда стоит остановиться — Ёнджун уверен, что ничего хорошего из этого выйти не может. Он, так и не придя в себя, встает и уходит в ванную так резко, что сам не понимает как разобрал дорогу. День — по-настоящему долгий и сумбурный, — все никак не кончается. Уже перевалило за полночь, но ощущение, что последние два часа длились не меньше суток. Он устал, хочет помыться и выйти из ванной прямиком к себе домой. Чтобы там не было ни Бомгю, ни двух кроватей с железными прутьями в изголовье. Он опирается руками о раковину и рассматривает себя в зеркале невидящим взглядом. Вроде видит все четко, но ощущение, что картинка замыливается и растекается. Стоит моргнуть — все снова в порядке. В глубоком вырезе летней безрукавки пленкой заклеенное «Lover» с сердечком вместо «V», у Бомгю над грудью идентичное «Loser» со знаком доллара, и они только что связали себя друг с другом этими татуировками. Теперь Ёнджун будет думать о Бомгю всегда, будет вспоминать, стоя напротив зеркала. Дверь в отражении открылась. За своим силуэтом он не видел вошедшего, но никто, кроме Бомгю, не мог там стоять. Он обвил его талию руками — бледными, с почему-то покрасневшими костяшками, и уперся лбом в плечо. — Ты же не загоняешься? — его голос звучал приглушенно, как минутами ранее, когда он упирался лицом в подушку, и от этой ассоциации передернуло. — Да нет, все нормально. Ёнджун постарался вложить в голос столько безразличия, сколько получилось в их ситуации. От осознания, что теперь любая мелочь будет возвращать его к этим моментам, хотелось кричать. Он сжал бортики раковины в пальцах и, замявшись всего на секунду, развернулся и обнял Бомгю — крепко, насколько хватило сил. Почему-то от этого жеста и от ответного объятия стало легче дышать. — Пошли поедим, — предложил он. Запах от чужих волос вызывал внутри прилив не то нежности, не то почти спавшего возбуждения. Картина лежащего под ним друга со вздернутыми ягодицами, прогнутой спиной и смущенного, но открытого взгляда прямо в глаза тут же возникла в голове. Теперь, когда случившегося не вернуть назад, оставалось лишь смириться. — Пошли. Бомгю повеселел сразу же. Он разложил еду на кофейном столике, пока Ёнджун мылся, сходил за кипятком в холл мотеля и налил им по чашке кофе — отвратительного, на самом деле, но Ёнджуну он все равно понравился. На время каша из мыслей в голове растворилась, пока они разговаривали ни о чем, обсуждали татуировки и то, что можно сделать еще — так же вместе, как знак их дружбы. Ближе к часу дня за ними приедет водитель Бомгю и они уедут домой. Ёнджуну снова нужно будет ходить в университет. Снова начнутся занятия по французскому. Снова не будет времени на встречи, вернется отчаянная надежда встретить Кая, увидеть его хотя бы краем глаза, чтобы убедиться, что он живой и здоровый. Снова будет убийство и посиделки с отцом Субина, который покажет им фотографии с места преступления, а с Бомгю спадет маска простачка и он станет строить серьезные теории, но в этот раз, Ёнджун уверен, в его голове всплывут воспоминания о словах Хёнуна — о почтовых ящиках и странных совпадениях. А пока они пьют растворимый кофе, веселятся и наслаждаются последними моментами, в которые можно ни о чем не беспокоиться, и засыпают все же на одной кровати, а Ёнджун борется с желанием притянуть Бомгю к себе во сне и перестать делать вид, что ничего не произошло.

***

— У меня сегодня был тяжелый день, — в тишине старого покосившегося здания слышен лишь скрип половиц и тихое шуршание в темном углу маленькой захламленной комнатки. Изредка в свете луны виднеется бледная рука с пилочкой, зажатой в тонких пальцах. Ю сидит на расправленной постели, опершись спиной о завешенную цветастым полотном стену, мелодично напевает услышанную где-то колыбельную и в такт мелодии потряхивает ступней. Ему откровенно наплевать на то, какой день был у этого человека. Самый привлекательный из всех, кто был до него, он расхаживает по комнате в распахнутой белой рубашке и расстегнутых брюках. Он курит прямо в помещении. — Воняет, — Ю кривит нос, но наклоняется вперед к подставленной ко рту ладони и зажимает фильтр между губами. Его лицо, подсвеченное белым светом луны, кажется еще бледнее, чем есть на самом деле. Мужчина зовет его куклой и гладит по волосам, пока Ю затягивается. Его пах — в непозволительной близости к чужим губам. Он убирает руку с макушки, оттягивает ткань белья и улыбается — расслабленный. Никакой бдительности. Опрометчивый. Ю трется о него щекой и, направляемый рукой в волосах, сам слегка стягивает белье и берет в рот. За полгода он научился доводить до пика за считанные минуты. Научился брать глубоко, всем видом показывать свою заинтересованность, ластиться, словно если бы он был котом — им такое нравится. Как он, подчиненный твердой рукой и словом, выполняет все, что ему прикажут, какое проявляет удовольствие. Его покорность заводит. Взрослый мужчина, имеющий во власти такого человека — юного, тонкокостного юношу с белой кожей и кукольным личиком, готов отдать ему все, лишь бы продлить совместные моменты наедине. — Тяжелый день подошел к концу, — мягкий, тягучий голос прервал вновь наступившую, почти мертвенную тишину. Мужчина кивнул. он провел раскрытой ладонью по щеке и и большим пальцем оттянул растянутую вокруг члена губу. — Почему ты отказываешься встречаться у меня? — он за подбородок поднял его лицо к себе, потянулся к телу, за подмышки притянул к себе, заставив подняться на колени. Ноги проваливались в излишне мягкий, набитый поролоном матрас, и мужчина приобнял его поперек спины, чтобы Ю держался ровно. — У Вас дома жена… — взгляд из-под ресниц, слабая улыбка — почти смущенная, так сильно похожая на искреннюю, — А если она нас застанет? — Она ничего не скажет. Ю вскинулся. Это был первый раз, когда уважаемый чиновник не боялся показать свое истинное лицо перед собственной женой. — Почему же? Вы ей неинтересны? Каждый разговор — как испытание. Он контролировал свою речь, как если бы был судьей на заседании и не имел право сказать что-то непотребное и лишнее. Толстосумам не нравятся сквернословы. — Ты не знаешь мою жену? — мужчина сел на кровать рядом, посадил Ю на свои колени, огладил ровную спину, — Она — как я. Мы поэтому и сошлись. — Как Вы — это какая? Он сразу понял, о чем идет речь, но до чего ему нравилось, когда они сами произносят это вслух — неловко увиливая от слова, обозначающего их нездоровое извращение. Они придумывают, как его заменить, как изъясниться и не выставить себя моральным уродом даже перед самим собой. — Ей нравятся молодые мальчики, — этот мужчина не переставал его удивлять даже сейчас. Он не постеснялся сказать напрямую то, от чего другие обычно уклоняются, — Думаешь, я стал бы с ней спать? Ю пожал плечами. Он мало знал об этой женщине кроме того, что они оба вместе работают в суде. — Высокомерная, любит командовать, эгоистичная. Таких знаешь как называет? — Как? — Таких называют суками. Она — сука, но мы друзья, так что я эту суку уважаю. Но давать ей… нет. Я предпочитаю брать. В доказательство своих слов он крепко прижал Ю к себе и сжал в ладони одну ягодицу. — Мне нравится брать то, что принадлежит мне. Ты — мой, и сейчас, и навсегда, ты понял? Ю кивнул. Он не мог не согласиться, хоть и внутри смеялся так громко, что разболелась бы голова. Было сложно сохранять спокойствие, так хотелось показать свои эмоции, рассказать, что не он здесь в подчинении, что только от него сейчас и потом будет зависеть жизнь этого человека, так уверенно и властно прижимающего его к себе. Но он держался, а идея, появившаяся в голове, показалась ему слишком привлекательной, чтобы ее осуществить. — А может попробуем? — он соединил чужие запястья, как если бы связал их веревкой, и улыбнулся, — Я не зайду слишком далеко, обещаю. Одной улыбки хватило. Вот он — берущий свое доминант, — уже прикован своими же наручниками к спинке кровати, с привязанными к ножкам раздвинутыми ногами. Смотрит доверительно, все не прекращая вести себя так, будто Ю — его. — И что ты со мной сделаешь? — игриво-расслабленно спросил он. Дернул рукой — металл наручников ударился об железные прутья кровати. — Только учти, я не буду снизу. Ю кивнул. Он потянулся к своему рюкзаку и поставил его рядом, а сам уселся на чужой живот. — Говоришь, берешь все, что хочешь? — спросил он, все так же улыбаясь. Он ничего не делал, просто сидел, смотрел сверху вниз, следил за чужими эмоциями. Ему нравилось видеть, как в глазах напротив мелькал страх, тщательно, но безуспешно скрываемый за маской безразличия и уверенности. Как они замечали резкий переход с формальной — уважительной, — речи на грубое «Ты». Ю потянулся к рюкзаку и взялся за деревянную рукоятку ножа. Мужчина смешно вздрогнул, но снова вернулся к привычному себе. — Беру все, что хочу, — он улыбался, как если бы не был прикован наручниками к кровати. Как если бы они не были на территории Ю — в глухих трущобах, в доме, окруженным полуразрушенными сараями и редкими пьяницами, сейчас наверняка трясущимися над последней стопкой крепкого дешевого пойла. — А своей жене ты обо мне рассказывал? — Ю вскинул брови. Обработанное дерево в руке будто грело его. — Нет, ни за что. — Почему? Мне нравятся доминантные женщины. Они такие обходительные, знаешь? Люблю, когда со мной обращаются нежно, когда говорят комплименты… — он наклонялся все ближе и ближе к лицу мужчины, привлекая к себе его взгляд. Медленно доставал нож из рюкзака, аккуратно, чтобы потом резким движением подставить кончик металлического очищенного лезвия прямо к подбородку и нажать. В расширенных глазах он наконец увидел страх, не скрытый никакими поддельными эмоциями. Но мужчина почему-то молчал, принимая его действия за игру. — Я люблю, когда меня гладят, говорят, что я умница, — кончик ножа прошелся по щеке к уху, — И когда доводят до исступления, когда ищут мои чувствительные места, целуют… Нож скользнул к шее, Ю отклонился. Он подставил незаточенную сторону поперек виднеющегося в сонной артерии сердцебиения и провел резким движением от уха до уха. — А ты? Ты будешь со мной нежен? Или выбьешь из меня всю дурь, как в прошлый раз? А я говорил, что мне больно, — страх, он питался этим страхом. От него он возбуждался и кричал изнутри, как сумасшедший. — Знаешь, со мной тут такое произошло, — он все надеялся услышать оправдания, мольбы и просьбы, но мужчина молчал, как рыба в воде — открывал и закрывал рот, зажмурившись, — Меня это сильно расстроило. А тут ты… Он перевернул нож. Остро наточенная сталь коснулась тонкой кожи чуть выше кадыка. — Мне перерезать тебе горло? — Это все ты? — наконец подал голос мужчина. Тонкий, дрожащий. Как заяц в клетке, он трясся, прикованный наручниками и веревками к кровати. Он дергался, пытался вырваться, но лишь ранил себя, касаясь кожей ножа, и быстро оставил попытки выбраться из захвата металлических браслетов. — Это все я. А что? Ты думал, что на тебя не найдется наказания? Или как, ничего плохого не делал? Мужчина сглотнул. Он смиренно прикрыл глаза и расслабился. Больше не дергался, не пытался скинуть Ю с себя и будто бы принял свою скорейшую смерть. — Давай договоримся? — почти прошептал он. Ю пришлось прислушаться, чтобы услышать, и он вдруг громко во весь голос засмеялся. Пееред глазами потемнело от того, как сперло дыхание от смеха. Конечно, он предложит деньги и пообещает, что больше так не будет, он ведь прав? — О чем нам договариваться? Очередной выдох. — После меня забери мою жену, — еще тише попросил он. Ю опешил. Последнее, чего он ожидал — просьбы кого-то убить и смирения с собственной смертью. Он начинал думать, что в этом есть какой-то подвох. Мужчина рассказал о нем жене? Они, будучи двумя откровенными извращенцами, наверняка обсуждали убийцу из трущоб. Может, у них была какая-то договоренность? — Не надо устраивать мне засаду, мерзкий урод, — он наклонился вплотную к его лицу и носом прижался к щеке, с силой сжимая рукоятку в пальцах и прижимая лезвие к коже так, что мелкие капли крови скатывались по металлу. От яда в собственном голосе передернуло. — Никакой засады. Если не веришь, у меня есть ее номер телефон и имя там, где мы познакомились. Начни с ней общаться, она видится с кучей людей в месяц, она не поймет, что это ты. Можешь даже проследить за ней, адрес в бумажнике. И забери деньги, пусть ей ничего не достанется. Он устал слушать, дернул рукой. Кровь забрызгала лицо, густой темной жидкостью стекла на простыни под бьющимся в предсмертных конвульсиях телом, в комнате слышались лишь хрипы. Ю просидел поверх уже каменеющего тела не меньше часа. Он почти не шевелился — застыл в прежнем положении, сверху вниз смотрел то на холодеющее тело, то в небольшое, затянутое матовой пленкой окно. Там виднелись лишь замыленные очертания луны и синего неба, но сейчас, когда голова совершенно опустела, ему показалось, что он видел самую красивую картину в своей жизни. Кровь, оставшаяся на теле и на руках, начала сворачиваться и стягиваться, от мерзкого ощущения хотелось отмыться. Он с трудом привыкал ко всему, за полгода научился показать себя людям, но не умел скрыться от себя и своих чувств. Хотелось пойти, наконец, домой, помыться под горячей водой — холодная в трущобах не смоет с тела все, — и лечь спать. Подобрав под себя онемевшие ноги, он пытался встать с тела и доковылять до раковины, чтобы отмыть кожу от стянувшей пленки крови, но едва передвигался. Ему, как потерянному зверьку, вдруг стало необычайно грустно. Некому было рассказать о том, что он чувствует, пожаловаться, поплакать в плечо, и никто не может погладить его по голове и сказать, что все будет хорошо. Ему одиноко. Одиноко, когда он фотографирует мертвое тело, одиноко, когда одевается, одиноко, когда вытаскивает бумажник из дорогого кожаного портфеля и фотографирует компрометирующие документы, и одиноко, когда бредет по улице уже ранним утром и кидает коверт в первый попавшийся почтовый ящик. Все вокруг черно-синее, небо на горизонте подернуто розовым свечением. Подходит рассвет. Ю чувствует себя луной. Та не уйдет с неба даже с появлением солнца, но станет невидимой — совсем как он.