заголовок

Три года назад.

— Когда он уже вернётся? Бомгю отрывается от чтения книги и, оглядевшись вокруг, останавливает взгляд на Кае. Тот мечется и не может найти себе места уже целый час — то рисует что-то в своем блокноте, то включает телевизор (на минимальной громкости, потому что Бомгю запретил ему мешать), то снова возвращается к блокноту и включает в плеере, подаренном отцом Ёнджуна, новый диск любимой группы. Его папа уехал в США и обещал привезти новые альбомы Пинк, но до его приезда оставался почти месяц и Хюнин был вынужден переслушивать старые диски. — Осталось пятнадцать минут, потерпи, — Бомгю, сбитый с чтения, откладывает книгу в сторону. Они ждут Ёнджуна ровно сорок пять минут. Его занятие по французскому перенесли на час позже. Они попытались сбежать — так сильно хотелось в парк аттракционов, что ни о каком французском и не думали, но мистер Чхве поймал их у самого выхода из дома за шкирку. Кай, не сразу заметивший пропажу, добежал до дороги к брошенному велосипеду и только собрался на него залезть, как заметил, что друзей затаскивают обратно в дом и шутливо журят: отец Ёнджуна никогда не умел на них ругаться. Была бы на его месте его жена, было бы несдобровать. Бомгю от скуки взялся за книгу. Он долго рассматривал высокие полки, заполненные темными корешками, и все не мог выбрать, что прочесть — все казалось интересным и скучным одновременно. Тут не было «Синей бороды» или оригинальной «Русалочки», к которым он пристрастился в последние пару лет, были учебники, пособия, книги «для взрослых», как говорил его папа, запрещая ему трогать собственную библиотеку. Мистер Чхве, заметивший его, нерешительно маявшегося у стеллажа, подошел сзади и напугал его своим: — Что ищешь? Бомгю подумал, что его непременно выгонят из кабинета и отправят в комнату Ёнджуна, а следом отправится и Кай, но мужчина лишь посмеялся. Его добродушная улыбка вселяла чувство комфорта и защищенности — мужчина приобнял его за плечо и потянулся к верхней полке. Оттуда он выудил спрятавшегося за остальными книгами «Румпельштильцхена» и подмигнул. — Слышал, ты увлекся оригинальными сказками со страшным концом? — он повел Бомгю к дивану и передал ему книгу. Бомгю восхищенно рассматривал обложку, листал чуть пожелтевшие страницы, рассматривал книгу со всех сторон — оригинальное издание на немецком языке, самая настоящая находка, о которой мечтает каждый коллекционер. — Откуда она у вас? — он поднял глаза на мужчину, заваривающего чай. Мистер Чхве принес ему чашку — фруктовый с молоком. Он просто обожал фруктовый с молоком. — Купил у коллекционера. — Вы, наверное, дорого за нее заплатили? Не страшно давать ее мне? — Рано тебе о деньгах думать. Приятного чаепития. Бомгю хотел возразить — он не знал немецкого, только английский, но мужчина уже вышел из своего кабинета и прикрыл за собой дверь. Раздался щелчок. Мертвая тишина кабинета помогла избавиться от напряжения, накопившегося в нем с самого утра. После школы он еле отпросился у мамы от репетиторов, чтобы сходить в парк аттракционов, но она заставила его помочь бабушке в саду и отпустила только после того, как он собрал три полных корзины яблок. Кай и Ёнджун ему, конечно, помогли, но толку от них было мало — они только дурачились и роняли фрукты, из-за чего Бомгю прилетело вдвойне. А освободившись, наконец, от домашних обязанностей, он оказался запертым в доме друга еще на час, пока у того шли занятия по французскому. Мистер Чхве хоть и не был таким же строгим, как мама Бомгю, но никогда не позволял сыну прогулы. Он хотел было встать и выйти за мужчиной, чтобы попросить словарь, но обнаружил его на журнальном столике перед диваном. Мужчина предусмотрительно положил его рядом с вазой с конфетами и ушел по своим делам, чтобы не мешать. Бомгю только по-настоящему занялся чтением и переводом, делая пометки в своей рабочей тетради, когда зашел Кай. Он не говорил, где был, но выглядел слегка рассеянным: ронял карандаш, не мог попасть наушниками в плеер, едва не сломал пульт, когда он выскользнул из рук и с высоты его немалого — несмотря на ранний возраст, Хюнин был среди них вторым по росту после Субина, — роста. — Что с тобой? — поинтересовался Бомгю. Он думал, что Кай с радостью с ним всем поделится — такой он был. Не умел ничего скрывать и рассказывал все, что только попадало в его уши. Но сейчас он лишь отрицательно покачал головой и произнес: — Не выспался. Для тринадцатилетнего, Кай был слишком смышленным. Самый младший в их компании, он стал таскаться с ними еще года два назад и уже прочно укоренился как постоянный претендент на всевозможные вылазки и прогулки. Статус его семьи отличался от влиятельной мамы Субина, дочери владельца крупнейшего мясного завода в городе, от отца Бомгю — генерального директора Совета безопасности, отца Ёнджуна — финансового директора министерства образования, и от обоих родителей Тэхёна — бизнесменов, открывших на территории страны больше двух десятков торговых центров, которые позже в СМИ отнесли к местам бизнес-класса. Отец Кая был простым учителем, а мама — домохозяйкой. Их зарплаты едва хватало на обеспечение троих детей. Поэтому появление Хюнина в их компании было самой большой неожиданностью для всех окружающих, но все они его любили. И взрослея, понимая разницу их социальных статусов, они не меняли к нему отношения. Не понимали, почему им нельзя дружить из-за того, что их родители зарабатывают по-разному, и всегда пропускали нападки одноклассников мимо ушей. Хюнину пришлось рано повзрослеть. Он помогал матери с воспитанием младшей сестры, летом подрабатывал разносчиком газет, а в остальные времена года старался больше времени проводить с пожилыми бабушкой и дедушкой, доживающими последние дни в болезни. Бомгю его было искренне жаль. Но Кай никогда не показывал своих проблем. Жизнерадостный, по-настоящему счастливый, он был похож на солнце. Он никогда не плакал (разве что из-за фильмов, но там слезами заливался даже стойкий Тэхён), мог дать сдачи хулиганам и всегда защищал от них остальных наравне со старшим в их компании Ёнджуном. Кай просто не умел грустить. Но сейчас, такой привычно нелепый, он грустил. Он старался этого не показывать — мельтешил, отвлекал Бомгю от чтения, не мог придумать, чем заняться, и ждал возвращения Ёнджуна, что называется, весьма активно. — Точно все хорошо? — после долгого наблюдения, повторил вопрос Бомгю. У Кая дрожала рука, в которой он держал карандаш и что-то старательно вырисовывал в своем блокноте. — Да, не переживай. Осталось пять минут! — он сверился с висящими над камином часами и снова радостно заулыбался. Бомгю не мог противиться его улыбке. Он засмеялся — Кай вел себя, как самый настоящий щенок. Прыгал от радости, когда Ёнджун устало ввалился в кабинет, вертелся вокруг и не переставал щебетать что-то о том, что друзья их уже заждались. Бомгю протиснулся между ними, схватил их под локти и потащил на выход. Уже открывая дверь, он услышал голос мистера Чхве: — Хорошо повеселитесь! Кай вздрогнул. Бомгю не смог пропустить это мимо глаз. Он обернулся, улыбнулся мужчине и выволок друзей на улицу. С высоты колеса обозрения город казался настолько крошечным, что Бомгю чувствовал себя великаном. Как в «Джеке и бобовом стебле», будто он сейчас шагнет вперед и наступит на одно из высотных зданий, а то порушится под его весом. Он поспешил поделиться своими наблюдениями с Субином и Тэхёном, сидящими с ним в одной кабинке, на что оба лишь фыркнули: — Шагнешь вперед и… бам! Мертв. — Тэхён хлопнул в ладоши, изображая падение, и вскинул брови. Его и без того большие глаза теперь казались огромными. — А вот и не мертв! Сейчас как шагну… Бомгю поднялся с места и, приблизившись к открытому окошку кабинки, занес над ним ногу. Он ни в коем случае не собирался прыгать, но быстрая реакция друзей, поймавших его поперек талии, позабавила. — Да не пойду я никуда! Зануды! — От зануды и слышу! — Субин посадил его обратно на скамейку и сел рядом. Он, как и Тэхён, боялись высоты. Бомгю считал преступлением не подразнить их. Кабинка начала спускаться с вершины и снова затормозила, когда следующая, в которой сидели Ёнджун и Кай, остановилась на их прежнем месте. Он увидел макушку Хюнина в цветном стекле и тут же вспомнил, как тот себя вел. Стоило им выйти из дома, он снова стал самим собой, перестал вздрагивать и коситься на дверь. Исчезла та неловкость в его движениях и скованность, преследующие его все время от самого прихода домой к Ёнджуну до выхода. Он не знал, стоит ли кому-то об этом говорить, но высказаться хотелось. К тому же, он понимал, что может послужить причиной такого непривычного поведения. — С Каем что-то не так, — тихо сказал он. Он боялся, что если скажет громче, то Ёнджун и Кай его услышат сквозь приоткрытые окна кабинки. — Вроде нормально все, — возразил Тэхён. Бомгю покачал головой. Он неотрывно наблюдал за темной макушкой, совершенно позабыв о виде на город, и в голове мысли крутились одна за другой. Он все не мог уловить ту прозрачную нить, скрепляющую факты, говорящие о том, что произошло. Только отрывки, и все они непременно связаны с одним-единственным человеком. — Когда мы ждали хёна, он был каким-то странным, — сказал он. Кай в соседней кабинке над чем-то смеялся. Отсюда его не было слышно, но Бомгю все равно боялся говорить громче: — Как будто что-то произошло, пока мы там были. — Прекрати. Твои детективные игры никому не нужны. Бомгю опомнился: Тэхён выглядел серьезным, а Субин обеспокоенным. Он встрепенулся, натянул на себя улыбку и решил, что не стоит поднимать панику почем зря. — Наверное, просто не выспался, — протараторил он и соскочил с места, снова возвращаясь к окну. Занес ногу — подразнить, — и засмеялся, когда Тэхён снова затащил его обратно и пообещал привязать к себе, пока они не уйдут из парка. Голос в голове надрывно-истерично предлагал: «Шагни-шагни, докажи им, какой ты большой и сильный», но Бомгю почти научился его игнорировать.

***

Год назад.

За день до шестнадцатого дня рождения Тэхёна пошел снег. Весь город окрасило белым, свежий мороз напал на улицы. В такой день хотелось сидеть дома, греться в одеяле, читать книгу или играть в новую приставку, которую родители подарили «авансом» ко дню рождения за хорошую успеваемость. Бомгю так и планировал провести время. В школе был выходной, с друзьями сборы только завтра, а сегодня — весь день свободы и спокойного существования наедине с собой и коллекцией игр. Через месяц Бомгю исполнялось семнадцать. Всего месяц до исполнения их цели — до поездки заграницу впятером, без родителей, без старших. Полторы недели отдыха и развлечений, и все оттого, что два года он учился, не покладая рук, чтобы закончить среднюю школу на «отлично». Это было главным и единственным условием, чтобы мама наконец сжалилась и позволила ему такое своеволие, и с чувством выполненного долга он уже понемногу паковал чемодан со всем необходимым. Даже Хюнин поедет с ними. Он так много работал, что они почти не виделись, и упорно продолжал отказываться от помощи. Нужную сумму он скопил, пришел похвастаться и они все вместе купили билеты на утро двенадцатого марта, чтобы по прилете уже праздновать в Европе и наслаждаться отдыхом. И, хоть Бомгю и был небывало окрылен этой идеей, было что-то такое, отчего внутри становилось неспокойно. То ли дело было в нем, Бомгю, и творящемся в голове беспорядке, то ли с Каем действительно что-то происходило. За два года он на подработках накопил сумму для тура по Европе и оставил денег еще и на развлечения, наотрез отказавшись от помощи друзей. И, казалось бы, это нормально: он трудился без устали, каждый день после школы работал почтальоном теперь и весной, и летом, и зимой, и осенью. Круглый год учился, чтобы выйти на такое же, как у друзей, «отлично» и так же успешно с этим справился. Но Бомгю ни разу не видел его на работе — Кай отказывался пересекаться с ними и не говорил, в каком районе будет работать, — и не понимал, как можно успеть все за раз. К тому же, с подработки не заработаешь так много денег. Его младшая сестра как-то похвасталась им новой приставкой — как у Бомгю, только на пару поколений старше, — а мама в разговоре с бабушкой обмолвилась, что сын закрыл все их больничные счета. Таких денег даже почтальоны на полную ставку не зарабатывают. Кай стал другим. Он больше не вел себя как ребенок, больше не светился, как раньше. Все чаще становился серьезным и всегда куда-то спешил. Бомгю говорил об этом Тэхёну — тот отмахивался и прикрывал друга усталостью от учебы и работы. Он говорил Ёнджуну, но Ёнджун в ответ журил самого Бомгю за несобранность и разгильдяйство, наставлял тоже повзрослеть: «Тебе почти семнадцать, а ты как дитя малое», на что Бомгю передразнивал «Сестнадсать, дитя». Ёнджун отвечал: «Об этом я и говорю», а Бомгю показывал язык и уходил к Субину. Субин говорил, что тоже это заметил. Но не воспринимал так серьезно, как Бомгю, потому что: — Он же учится на финансиста у папы Ёнджуна, конечно он устает. — Учится на финансиста? Почему я об этом не знал? Субин зажимает рот руками, осознавая, что сболтнул лишнего, но Бомгю не отступает и наседает: — Говори, или я убью его, — он хватает сидящего с завалах подушек любимого зайца Субина и приставляет к его горлу ножницы. Дурачится, конечно, но на подкорке все равно осознает, что сейчас не до шуток. — После школы он будет проходить стажировку в компании мистера Чхве! — тараторит Субин и испуганно выдергивает кролика-зайца из рук Бомгю. А я и не знал, думает Бомгю. Но, похоже, никто кроме Субина не знал. Это, может, и объясняло его необычное поведение, но вот взявшиеся из ниоткуда суммы — нет. Разве что подтверждалась его старая догадка, думать о которой он не хотел. Даже в голове обвинять отца Ёнджуна в таком ужасе, который он предполагал, было страшно и совестно. Мужчина не был похож на человека, способного сделать с ребенком что-то плохое. У него, в конце концов, у самого был сын. Ёнджун никогда не подвергался насилию даже физическому — его никогда не били, он не получал даже тумаков в отличие от Бомгю или Тэхёна, который боялся принести домой любую оценку ниже «отлично». Но мистер Чхве проявлял к Каю излишний интерес — учить пятнацдцатилетнего ребенка финансам? Это, как казалось, не было нормой. Но Бомгю все терзался. По пути домой, дома, в свой долгожданный снежный выходной. Он вспоминал, как его касались, как руки задерживались на плечах дольше нужного, как мужчина дарил им подарки, которых не делали даже их собственные родители, и с какой радостью позволял им находиться в своем кабинете. Он не брезговал оставаться ни с кем из них наедине, не боялся сидеть рядом. Даже с Бомгю, который всегда холодно относился к этому человеку, на подсознательном уровне даже в возрасте четырнадцати лет чувствуя исходящую от него опасность. Он корил и стыдил себя за такие мысли. Это же отец Ёнджуна — разве он может причинить кому-то из них вред? Как бы не пытался он найти этому человеку оправдание, не получалось. Не получалось и придумать объяснение всем происходившим ситуациям, связанным с ним. Бомгю старался не зацикливаться на этом. Не может ведь быть такого, что он один замечает опасность? Или видели ее все, но молчали? Или опасности и не было как таковой? К вечеру, когда за окном уже потемнело, мама пришла в комнату и сказала собираться. Он совсем забыл о приеме врача, еще утром радовался полному свободному дню, но ничего не оставалось, как повиноваться. Он оделся потеплее и, все проговаривая в голове мысль, что он себя накручивает, отправился в центр. Ему не нравилось жить с диагнозом, постоянно принимать лекарства и стараться выглядеть как здоровый человек в обществе нормальных, отличающихся от него людей. Ему не нравилось, что друзья об этом знали, что мама смотрела с упреком, будто он был виноват в том, что болел. И что отец относился к нему, как к ребенку, заваливал чрезмерной любовью и добротой. Но жаловаться не приходилось — то не были семейные отношения как у Тэхёна и это его радовало. Как эгоиста, с толикой радости осознающего, что у него лучше, чем у других. По возвращении домой вымотанный, он нехотя стянул с себя уличную одежду и только собирался залезть под одеяло, как услышал мелкий стук. Заледеневшее стекло подрагивало от легких прикосновений костяшек чьих-то рук и звенело в раме. Он обернулся — улица потемнела настолько, что не было видно ничего, кроме освещаемой комнатным светом руки. Стучал Кай. Совершенно замерзший, с красными от слез глазами и щеками, с дрожащими руками и подступающим приступом очередной истерики. — Ты чего тут? — Бомгю в спешке открыл окно и помог Каю забраться внутрь. С его куртки прямо на пушистый кремовый ковер падал тающий снег. — Хён, я так больше не могу. Кай заплакал — тихо, часто всхлипывая. У Бомгю разрывалось сердце от одного только взгляда на Хюнина. Он поспешил стянуть с друга куртку, повесил ее на спинку стула и натянул на тело, скрытое одной лишь тонкой футболкой, свою толстовку. Она была Каю сильно мала, но за неимением другой одежды приходилось довольствоваться тем, что было. Кай весь продрог и не переставал плакать, кутаясь в теплую ткань, обтянувшую широкие плечи, и все порывался что-то сказать, но истерика не давала. Бомгю снова засуетился — нашел на заваленном книгами рабочем столе бутылку с водой, протянул ее Хюнину и, не сумев найти себе места, усадил друга на кровать. — Что произошло? Ты же знаешь, ты можешь мне рассказать. Он и сам еще не отошел от врача. Был взвинчен, как пружина, не мог никак успокоиться. Лекарство не действовало. В голове навязчивым шепотом чужих голосов крутилось: «Это мистер Чхве, он что-то сделал» — Кай, скажи мне, пожалуйста, — Бомгю сел перед ним на пол и сжал холодные ладони в своих. Он боялся поднять голову и посмотреть Каю в глаза. Будто там уже был ответ, который он так боялся услышать. И настойчивый шепот «Мистер Чхве, Мистер Чхве» никак не унимался. — Это он, да? Он что-то с тобой сделал? Кай вскинулся на него, резко замолчав. Он часто дышал, но не двигался: смотрел испуганным зверьком, когда Бомгю решился поднять на него взгляд, и в глазах читалось: «Ты прав, Бомгю». — Что он сделал? Скажи, пожалуйста. Он чувствовал, что сам вот-вот сорвется. Все прикосновения этого мужчины разом обожгли тело: плечи, за которые он его приобнимал; запястья, которые он сжимал, когда вел Бомгю за собой к очередной полке с книгами; колени, за которые он держался, пока помогал увлеченному подростку переводить очередную сказку то с датского, то с немецкого; лодыжки, за которые он «в шутку» приятнул Бомгю к себе, сидя на другом конце дивана в ногах развалившегося на кожаной ткани ребенка. — Кай, не молчи, прошу. Хюнин вздрагивал от каждого слова — как тогда, два года назад, — и оленем смотрел на него мокрыми от слез глазами. Как же Бомгю было его жаль, как хотелось обнять, только тело не следовало сигналам мозга. Он застыл на полу перед Каем не в силах пошевелиться. — Он обещал, что не зайдёт дальше, — он тихо прервал шепот в голове. Все голоса резко затихли, обратившись в слух вместе с Бомгю: — Он и не заходил. Никогда. Кроме… Следом снова последовал всхлип. У Бомгю больно сжалось сердце. Он пересилил себя, поднялся и сел рядом, несмело притянул к себе Кая. Приобнимая его за плечи, он даже не мог себе представить, что он чувствовал. Что ему следовало сделать? — Как давно? — тихо спросил Бомгю. Он все знал, и голоса, которые доктор списывал на паранойю, были правы. Два года. Ему было тринадцать. Ёнджуну — шестнадцать. У него есть собственный сын, как он посмел? Бомгю представил, что было бы, поменяйся они с Ёнджуном местами и вздрогнул. Ёнджун ведь даже не догадывался. Он обожал своего отца, он уважал его и всегда считал своим идеалом. Он хотел добиться тех же высот самостоятельно, он почти боготворил этого человека. В его глазах — в глазах взрослого, теперь уже восемнадцатилетнего подростка, — он был воплощением идеала. То, с какой отдачей он рассказывал о новых открытиях родителя, с каким благоговением делился радостной новостью о его возвращении с поездок и как сильно ждал его выходных, чтобы провести время вместе. Искренние, настоящие восхищение и любовь — все это было в Ёнджуне. Ёнджун не догадывался. — Что мне делать, хён? — слезы Кая отступали. Расслабившись в руках Бомгю, он, наконец, успокаивался, но все еще мелко дрожал. Бомгю знал, что эта истерика не была первой и не будет последней. Что она повторится, как только Кай ляжет спать, и повторится, когда проснется. Она будет повторяться из года в год, просто потом периоды станут больше, вспоминаться будет реже, но всегда будет сидеть на подкорке и вылезать в самый ненужный момент. — Я не знаю, Кай, — честно признался Бомгю. Он сам уже плакал. Эгоистично, но не от чужого горя — от своего. Он ведь тоже почти побывал на его месте. — Что ты хочешь сделать? Ты хочешь уехать? Рассказать кому-то? Мы можем рассказать, Хюнин-а… Кай поднял на него опухшие глаза. После истерики его лицо стало совсем бесцветным. Было трудно прочитать, какие эмоции он испытывает и что чувствует сейчас. — Я не хочу никому рассказывать. Кто мне поверит? — Все поверят, если я подтвержу! На чужом лице появилась улыбка. Едва заметная но, кажется, настоящая. — А что, если я и тебе вру? — тихо спросил он, — Если все это неправда? А я придумываю? Бомгю понимал, что он уже кому-то рассказывал. Возможно, родителям, может быть, больным бабушке и дедушке или учителю в школе. Иначе откуда взяться таким мыслям? — Я знаю, что ты говоришь правду, — возразил Бомгю. Он не мог найти в себе смелость и рассказать, что тоже все это чувствовал — чужие прикосновения и желание во взгляде взрослого мужчины, которое сложно было спутать с чем-то другим. Он не мог сказать, какую опасность чувствовал, оставаясь с этим человеком наедине и как хотел открыть дверь кабинета, чтобы оставаться на виду у других домочадцев, пока Ёнджун занимался на втором этаже с учителем французского и не мог быть рядом. — Знаешь, что я хочу сделать? Долгие паузы в их разговоре постоянно отвлекали. Бомгю в голове находил все новую и новую нить, отвлекался и не мог сосредоточиться на чем-то одном, и ему стоило больших усилий вернуться к прошлым диалогам, чтобы сразу вспомнить, о чем они говорят. Голоса шептали: «Убить? Отомстить?», но он откидывал эти мысли, обращаясь в слух. — Я хотел бы его убить, — и, словно повторяя противные шепотки, тон Кая звучал серьезно и будто нереально. — Кай, так нельзя, — попытался возразить Бомгю, хотя понимал, что был неправ. — Почему нельзя? Почему ему можно, а мне — нет? Истерика возвращалась, но теперь он не плакал. Теперь он почти рыдал и бил руками мягкое покрывало по обеим сторонам от себя, и Бомгю подсунул ему в руки одну из подушек, чтобы отвлечь. Это помогло: Кай прижал ее к своему лицу и, согнувшись почти пополам, тихо заплакал. Бомгю оставил у кровати бутылку воды, обнял его и пообещал придумать что-то вместе. А наутро, когда он разлепил глаза, он обнаружил себя в нижнем углу не расправленной кровати замерзшим и с ноющей шеей. Вчерашние события казались ему сном, но бутылка у кровати была пуста, подушка свалилась на ковер, а окно было слегка приоткрыто. Кай точно был здесь. Бомгю звонил в дом его семьи, но его родители сообщили, что он сейчас у бабушки с дедушкой. Отец сказал: — Вы же встретитесь у Тэхёна, разве нет? — удивленный таким срочным звонком, и Бомгю отстраненно кивнул и положил трубку. Он не думал о том, что никто его кивка не увидел. Весь день до самой встречи он был как на иголках. Связи с Каем не было, а доехать до его бабушки с дедушкой не дали родители — заставили его написать заданное на конец месяца эссе сейчас, прежде, чем уехать к Тэхёну. Он сначала противился и просил сделать позже, но потерпел в споре поражение и принялся за работу. Закончил ближе к вечеру и выдохнул. Теперь, когда голову занимали прочитанные по программе книги и мысли крутились вокруг бесконечных фраз, высказываний и цитат, которые он так кропотливо переписывал на тетрадный лист, он вдруг понял, что наконец смог отвлечься. В такси он уже ехал спокойным, лишь надеялся на то, что Кай будет на месте и ничего не случится. Он не знал, как себя вести. Свалившиеся на голову новости будто открыли глаза. До этого он отказывался воспринимать все происходящее, как наяву, отнекивался и делал вид, что ему чудится и он себя накручивает, но теперь, уже подъезжая к дому друга, он чувствовал, как начинали болеть голова и трястись руки. Он не понимал, как ему разговаривать с Каем, хотя знал, что нужно — как обычно. Никто ведь не знает ни о чем, так? Но что ему делать с Ёнджуном? С человеком, чей отец — последняя сволочь, — вызывает у него такое восхищение? С каждым преодоленным метром мысли путались, как змеи в клубок. Он не мог здраво думать и рассуждать, лишь чувствовал нарастающую панику, а потом, стоило ему выйти из машины, все затихло. В голове стало пусто. Он твердо решил пережить этот вечер как обычно, не думая ни о чем плохом. Смотреть на всех так, как если бы он не знал всего произошедшего. Никого ни в чем не винить и сделать вид, что все в полном порядке. Что он не чувствует ни к кому отвращения, никого не жалеет, никому не хочет рассказать горькую правду. Ёнджун, ожидаемо, был счастливее всех. Он первым пообещал Тэхёну лучший день рождения из всех, который только может быть, и не обманул: накупил подарков — на деньги отца, — помог накрыть на стол целый пир и купил торт с его именем. На заднем дворе частного дома стояла коробка с пиротехникой, купленной им же. Гостиную он украсил так, как если бы они проводили целую вечеринку — развесил гирлянды по огромной комнате, от потолка до пола повесил ярко-желтый дождик по всей стене, закрыв им семейные фотографии Канов, и заполнил всю комнату гелиевыми шариками. Блестящие ниточки свисали повсюду. Бомгю, пробираясь сквозь них к имениннику, краем глаза заметил сидящих в углу комнаты Кая и Субина, и ему резко поплохело. Хюнин выглядел расслабленным и веселым. Он пил сок, о чем-то смеялся и на приход Бомгю отреагировал громким приветствием и приглашением присоединиться к спору, чтобы найти компромисс. О чем они спорили, Бомгю не спросил. Ему стало так тошно, что притворяться, будто бы ничего не произошло, оказалось намного труднее, чем он ожидал. Весь вечер он провел в ожидании какого-то подвоха. Он старался веселиться, правда. Все так же шутил, дразнил Ёнджуна, лип к Тэхёну и вис на Субине, но к Каю — к Каю подходить он боялся. Хюнин это почти наверняка видел и делал вид, будто все нормально. Из них двоих вышли бы хорошие актеры, но друг друга они все равно видели насквозь — ту боль, которую проживал Кай, трудно было скрыть даже в такой обстановке, где все сосредоточены на веселье и ни на чем больше. То замешательство, в котором пребывал Бомгю, скрыть было не легче. — Хочешь сказать, нам надо в это играть? Мы тут впятером, я не хочу тебя целовать, придурок! — возмущение Субина дошло до ушей как через толщу воды. Бомгю обнаружил себя сидящим в кругу на полу гостиной под дождем из ниточек гелиевых шариков и включенных гирлянд. Он понимал, что выпадает из реальности. Последние два часа стирались из памяти, оставаясь там лишь отрывками, и он правда старался сосредоточиться хотя бы на чем-то, но не мог. Иногда перед глазами все кружилось, иногда все резко замолкало. Он слышал только шепот: «Ты не тут должен сейчас сидеть» — говорил голос тихо и вкрадчиво, а другой подхватывал: «Пойди к нему, ты же этого хочешь». Бомгю, отмахнувшись от них в очередной раз, выскользнул из гостиной, пока все спорили о перспективе игры в бутылочку. Он играть с ними не собирался, даже если его посадят насильно и станут целовать везде, куда дотянуться. Его, кажется, никто не заметил. Он на секунду подумал, что ему повезло, а позже, подходя к кухонному острову, заполненному многолетним крепким алкоголем, захотел, чтобы его остановили. Он бы завопил, если бы не шепот: «Ну чего ждешь?» — говорил он. Несколько лет назад Бомгю на этот голос постоянно оборачивался и пытался найти источник, пока не понял, что говорят у него в голове. «Вопи-вопи» — подначивал второй, — «Испорть всем праздник». Он встряхнул головой. Оказавшись посреди темной пустой комнаты и вслушиваясь в голоса из гостиной, он едва не упал от внезапного головокружения. Глаза никак не могли привыкнуть, сложно было увидеть даже очертания мебели — деревянные жалюзи на окнах оказались прикрыты почти полностью. — Что ты тут делаешь? — раздалось позади. Бомгю сначала не хотел отвечать, приняв звук за голос в голове, но встрепенулся. Говорил Кай. Он стоял в проходе между кухней и коридором, спрятав руки в карманы джинс, и звучал напряженно. Не так, как минутами ранее, когда весело спорил и был «против» игры. — Не знаю. Просто забрел как-то, — Бомгю пожал плечами и собирался выйти, но Кай в дверях его остановил. — Не говори им, ладно? Я сам со всем разберусь. То, с какой болью в надломленном голосе он произнес это, полоснуло по сердцу как заточенным ножом. — Как ты будешь разбираться? — он знал, что Хюнин никому ничего не расскажет. Даже сейчас он надел водолазку. Плотная ткань скрыла все синяки и царапины, которые вчера не прятались за тонкой футболкой на острых широких плечах. — Я придумаю, — уже спокойнее ответил Кай, — Такие, как он, не должны спокойно жить. Я что-нибудь придумаю, правда. Бомгю смотрел на него с надеждой, ощущал себя так, будто жертва — он, а не Кай. Будто Кай собирается защитить его, а не себя, и отчего-то стал ему благодарен. — Иди веселись, не обращай внимания. Все будет хорошо! — он улыбнулся. Бомгю знал, что сломленные люди так не улыбаются, но Кай не был сломленным. Кай был убитым изнутри и улыбнуться ему было проще, чем в этом признаться. Бомгю только собрался выйти из кухни и вернуться в гостиную, когда Кай его остановил. Он схватил его за запястье в последний момент и, глубоко вздохнув, сказал: — Ёнджун ни в чем не виноват, ты же знаешь? Он ничего не делал. Он знал, поэтому кивнул и вернулся к друзьям. — Куда ушел? — Ёнджун подскочил с места, когда Бомгю вернулся, и за руку потащил его в центр комнаты. Было страшно неловко, но он пересиливал себя, как мог. «Потерпи», говорил он себе. Знал, что скоро это чувство пропадет и все вновь вернется в колею. — В туалет, — он соврал, но никто не стал ему перечить. Кажется, все поверили. Кай вернулся следом и на такой же вопрос ответил, что искал Бомгю. Вновь вернулось веселье — друзья включили караоке и продолжили развлечения. В попытке Бомгю и сам не заметил, как втянулся и уже через несколько минут пытался на высоких нотах спеть какую-то неизвестную ему песню, попадая мимо нот и отчего-то позабыв все, что происходило за последние два дня. Ёнджун приобнимал его сбоку за талию, положил голову на плечо и подпевал в один с ним микрофон. Было легко, спокойно, он ощущал себя вновь счастливым до самого конца песни, пока чужая рука с кожи не пропала, а Ёнджун не вернулся к Тэхёну, выбирающему следующую песню. «И по-новой». Следующий месяц был сложным. Вернулись занятия и теперь сосредоточиться на них было сложно. Хоть он и купил билеты в поездку, их в любой момент могли вернуть родители, если он станет отставать в учебе, поэтому он правда старался. Кай вел себя, будто ничего не произошло, и Бомгю узнал, что он все еще посещал дом Ёнджуна дважды в неделю. Его выворачивало каждый раз, когда Хюнин уходил — было так боязно, что однажды произойдет что-то страшное, что перевернет все с ног на голову. Его хотелось схватить за руку и прижать к себе, но Бомгю сдерживался — он понимал, что ни за что не сможет защитить ни Кая, ни себя, и эгоистично надеялся, что все само обойдется. Он привык к бессилию и смирился с ним. Ёнджун тоже ни о чем не знал. Он приходил в гости, звал на прогулки, помогал с заданиями и всегда был рядом. Бомгю бы хотел, чтобы ничего не было. Чтобы Кай признался, что соврал, и он смог бы смотреть на Ёнджуна как раньше. Но когда тот его обнимал — вроде как друга, как делал это с остальными, — Бомгю обо всем забывал. Вокруг не существовало ни проблем, ни забот, ни мыслей и голосов. Были только они вдвоем и предстоящая поездка, к которой он давно собрал чемодан, и было тепло и спокойно. Как ребенок, Бомгю полагал, что Ёнджун защитит его от всего и всегда будет рядом — что бы ни произошло. Двенадцатого марта в четыре часа утра они собрались в доме Тэхёна в последний раз с чемоданами и сумками. Кая все не было. Они ждали час, два, на третий пришлось ехать в аэропорт. Его родители не отвечали на звонки, дверь в дом никто не открывал. Бомгю сам почти опоздал — приехал в последнюю минуту, запыхавшийся и уставший от долгой дороги. Было решено ехать вчетвером. Они откладывали эту идею до последнего — волновались, переживали и корили себя позже, уже сидя в самолете. Думали, что нужно остаться, дождаться Кая и перенести билеты, не ехать вообще, если понадобится, но позже успокоились. Кай им так и не позвонил за те полторы недели, что они были в поездке. Когда они вернулись, вся страна трубила об убийстве чиновника-педофила. Бомгю чувствовал только радость.