заголовок

Месяц назад.

Раньше Ю подумать не мог, что кто-то не просто догадается, что он — тот самый «Убийца из трущоб», а будет уверен в этом настолько, будто заранее об этом знал. Но сейчас он сидит на пассажирском сидении дорогущего кроссовера, начищенного до блеска, и не понимает, что ему делать. Привычный сценарий оказался разбавлен импровизацией — в ней он был слишком плох. Мужчина не кричал, не злился, не был напуган или раздражен. Он не убрал руку с его колена, пальцами пробрался в прорезь джинс и левой рукой продолжал держаться за руль. Рассматривал бетонные колонны и начерченные на них желтой краской обозначения на подземной парковке, в которую они заехали, и молчал. Что ему стоило сделать или сказать? Нужно было выбежать из машины и убежать или попробовать убедить его в том, что он — не убийца? Или смириться с тем, что вот сейчас все закончится: кровожадный план мести, постоянные встречи, удовлетворение от проделанной им работы и, в конце концов, жизнь. Этому человеку не составит труда даже отмазать от наказания за убийство. Может, ему даже дадут премию за поимку одного из самых разыскиваемых преступников страны. Больше, чем страх, ощущалась неловкость. Ю привык заглушать животный ужас, приходящий, когда все шло не так, как планировалось, а неловкость — нет. Он не знал, куда себя деть, потому сейчас даже не мог пошевелиться. Парковка пустовала. Кроме них в округе не было даже сторожа. Тишина давила на уши, в салоне не работал обогреватель, без куртки стало холодно. Подступал февраль. Они должны были поехать в мотель за городом, там провести ночь — вдали от всех, чтобы никто им не мешал, не застал в ненужный момент, а для Ю — чтобы закончить то, ради чего он вел переписку с этим человеком последние два месяца. Где он проштрафился? Выбрав вместо привычных трущоб мотель после общения с чиновником, убедившись в его слишком чистом уме и большой сообразительности, он думал, что так его ни в чем не заподозрят. В третий раз он отклонился от привычного сценария. Первый — в самом начале, когда встреча прошла личной резиденции Гонконгского депутата за городом. Тот опрометчиво отвез его в место без камер видеонаблюдения, чтобы не попасться своей супруге, ревностно относившейся ко всем его перепискам и созвонам даже по работе. Второй раз тоже был в мотеле, но тогда он отнес тело в парк недалеко от захудалого здания, в котором кроме них и уставшей, клюющей носом старушки-владелицы никого не было. Он тогда начисто смыл все следы преступления, не оставил в комнате ни единой улики и, судя по сводке новостей, ему это удалось и мотель проверять даже не стали. Рюкзак ютился на заднем сидении, как и куртка. В ней он оставил канцелярский нож на случай, если что-то произойдет. Он с самого начала перестраховался: ехать за пределы трущоб всегда опасно. Но понятия не имел, что с попадет в такую засаду с самого начала. — И что мы будем делать? — мужчина все так же не смотрел на него. Он оттянул пальцами прорезь в джинсах, послышался треск — ткань разошлась сильнее, — Разве я могу тебя отпустить? Ты попортил слишком много жизней, тебе не кажется? — Двадцать три, — зачем-то уточнил Ю. — Не-ет, не двадцать три, — возразил Ёнхён — так представился этот чиновник. Ким Ёнхён, директор главной государственной психиатрической больницы на территории Сеула, намеренно калечащий больных и отбирающий у них все их состояние, доводящий их до невменяемости, убивающий в них остатки здравого смысла. Он показался Ю хорошей целью, и он не прогадал. Но такого человека — расчетливого и слишком проницательного, нельзя было так недооценивать. — Ты сломал жизни их семей, друзей, разрушил компании, лишившиеся управления. Знаешь, сколько обычных служащих остались без работы? Ты убил и их тоже. Ю отрицательно замотал головой. Он не верил в слова этого человека, знал — на место плохого управленца придёт другой. Такой же плохой или лучше, не важно — он придет и все вернется в колею. Да и не то что бы ему вообще было дело до этих рабочих. — Не отрицай, не нужно. Я хочу чтобы ты знал, что игра, которую ты затеял, не стоит свеч. Убиваешь? Зачем? Ю совсем забыл, кем этот человек был. В прошлом профессиональный мозгоправ, он мог заговорить его и сделать что угодно, даже не дав оклематься. — Ты мог отнести все доказательства в полицию, но решил убивать. Да еще и каким способом? — Полиции плевать на то, что они творят. Деньги все решают. — А у тебя разве нет денег? Слышал, ты из приличной семьи. Ю резко поднял на него взгляд. В груди больно забилось сердце от волнения. — Вы ничего не знаете про мою семью. — Знаю. Я знаю о тебе все, включая место, где ты учишься, твой настоящий возраст и твое имя. Тебе же не семнадцать, зачем вводишь людей в заблуждение? — Какая разница, сколько мне? Это не играет никакой роли. Ёнхён пожал плечами. Конечно, это играло роль. Роль, которую он для себя выбрал — невинный совсем семнадцатилетний подросток, любящий мужчин постарше и их деньги. Таким он представлялся всем, но даже представить не мог, чем все может обернуться. Значит, в опасности не он один? Его семья и друзья тоже? — И что Вы сделаете? Сдадите меня полиции или в подвал засунете? — он хохотнул — нервно, сжимая между пальцами кожу на подбородке. Он старался не смотреть на мужчину. Наблюдал за тихой темной парковкой из окна пассажирского сидения, облокотившись на него локтем, и чего-то ждал: сирен, выстрелов, звона наручников или мешка на голове. — Я с тобой ничего не сделаю, если ты скажешь, с кем ты работаешь, — прямой, как палка, не скрывающий своих мотивов, этот мужчина удивлял все больше. Ю даже не успел спросить, для чего ему это — он сознался сам: — Таким образом, у меня будет чем тебя шантажировать. Ради себя ты не постараешься, а если будет задействован кто-то другой… — Я ни с кем не работаю, — он засмеялся. Страх отходил на задний план вместе с неловкостью и нервозностью. Ему нравилось, как открыто с ним разговаривали, — Вы называете это «работой»? — А как это называешь ты? Ю пожал плечами. У него не было названия своим действиям. Может, это его собственное извращение — как у его «партнеров», только немного иное? Или развлечение, вовсе не приносящее никакого удовольствия. Он даже мог сказать, что его действия — это «побочка» личной психотравме, но так он скорее станет себя оправдывать. — Как называется то, что приносит удовлетворение? — он пожал плечами, так и не придумав, какое имя собственному извращению дать, — Мне нравится понимать, что в мире становится на одного урода меньше. — Думаешь, ты один с ними справишься? Да и зачем тебе это шоу? Ты мог бы стрелять по ним с крыши парковки, но ты лезешь с ними в постель. Постепенно даже плечи расслаблялись от того, какой забавный и незамысловатый становилась их беседа. Еще никогда ему не было так легко говорить. Теперь, когда у него наконец появился слушатель, когда он мог рассказать кому-то о том, зачем он все это делал, стало проще дышать. Он тысячи раз проговаривал это в своей голове, но ни разу не произносил вслух: — Я люблю разговаривать с ними, — он на секунду замялся и, осознав для себя ничто забавное, громко засмеялся: — Точно! Вы же тоже! Простите, совсем о Вас забыл. Он услышал едва уловимый скрип кожи — Ёнхён сжал руль в пальцах и стиснул зубы. Он все еще смотрел на бетонные колонны перед собой, внимательно слушал и хмурил брови. Похоже, он был зол. — Продолжай. Ю с трудом успокоил себя и, протяжно выдохнув, заговорил снова: — Мне нравится, когда вы осознаете, кем являетесь. Я чувствую себя победителем, когда подставляю к горлу таких как вы нож, заставляю сказать это — «я педофил». А еще я просто обожаю, когда говорят «я так больше не буду». Напоминает меня в детстве. — И что такого ты делал в детстве, что тебе приходилось так говорить? Ю нахмурился. Не от каких-то чувств или эмоций, а из-за того, как сильно пришлось напрячь память, чтобы рассказать все правильно и без приукрас: — Приносил двойки, конечно, — он загнул палец, — Ломал игрушки, — второй, — Дрался, — третий, — Портил машины и бил окна школьным учителям за плохие отметки, — четвертый, — Один раз переехал кролика на велосипеде, — пятый, последний на правой руке. Левую он поднимать не стал, итак сказал много. Улыбка снова вернулась на его лицо. Ему совсем не нравилось вспоминать о том, что происходило в его жизни до того, как ему исполнилось десять, но эти воспоминания жили в его голове и всплывали постоянно — во снах, наяву, в опьянении. — Психопатия? — Ёнхён, наконец, повернулся к нему. В его взгляде так явно прослеживалась заинтересованность — искренняя, живая, как у ученого к крысе-зомби. — Ага, — Ю пожал плечами. В кругу их друзей, с которыми он когда-то был близок, он был таким не единственным и его радовало, что он не выделяется. По крайней мере, он хотя бы умел скрывать свои плохие стороны, отчего никто вокруг даже не догадывался, какие мысли крутились в его голове каждый раз, стоило им увидеться. — Ты слишком интересный. Неудивительно, что ты занимаешься этим. Расскажешь, что именно подтолкнуло тебя на первое убийство? Ю уже начинал сомневаться в том, что ему стоит убивать этого мужчину. Он забывал, почему они встретились изначально, и складывалось ощущение, будто он приехал не на встречу с самым настоящим извращенцем, а на сеанс психотерапии, на котором ему позволят разобраться в себе и усмирить своих демонов. Будто после того, как он выйдет из машины, он непременно забудет о своей нездоровой мании к мести и справедливости, и снова станет подростком с целями и мечтами. Ему нравилось это ощущение. Ёнхён создавал впечатление как человек, который действительно внимательно слушает его и, что важно, слышит. Как будто даже хочет помочь. — Насилие, — ответил он. Отрицательные эмоции окончательно отступили. Он расслабился, немного сполз вниз по сидению и теперь не боялся смотреть во внимательное, сосредоточенное лицо мужчины, рассматривающего его в ответ. Ученый и крыса-зомби. Наверное, им эти роли подходили как нельзя лучше. Разве что Ёнхён был ученым вроде Доктора зло. — Тебя подверг насилию взрослый мужчина, и ты решил мстить? — Что-то вроде этого. — И как, ты начал с него? Ю улыбнулся. Нет, он не начинал с него. Он отрицательно замотал головой, а на вопрос «Почему?» отвечать не стал. На самом деле он и себе на этот вопрос ответить не мог, поэтому бросаться громкими фразами, выдуманными сейчас, он не смел. — Хорошо, я тебя понял. Темная часть подземной парковки осветилась желтым светом фар. Въезжающая машина медленно проехала мимо, водителя не было видно в кромешной темноте, но по машине Ю его узнал. Он съежился. Не ждал, что может встретить кого-то, кого знал, в такой поздний час. Посчитал, что не будет опасным, если они все же не поедут в мотель, а останутся здесь, но сейчас, когда его предположение с прахом разлетелось по ветру, а машина припарковалась прямо напротив, он смог лишь схватить Ёнхёна за руку и судорожно попросить уехать. Удачно надетая кепка помогла скрыть лицо, но он не был уверен, что человек из машины напротив не узнал его. Ёнхён не стал задавать лишних вопросов и сразу же тронулся с места. В зеркале заднего вида Ю видел, как человек выходит из машины и, стоя рядом с открытой дверью водительского сидения, провожает их взглядом. Они выезжают за город. Отсюда до его дома идти пешком по меньшей мере три часа, но выбора не остаётся, поэтому, как только машина паркуется на съезде с главной дороги на проселочную, он выдыхает и уже готовит в голове новый план. Он откидывает сиденье назад, чтобы лечь — чтобы не было подозрений, а рука смогла дотянуться до расстегнутого рюкзака, — и прикрывает глаза. Из приоткрытого окна в салоне доносятся едва слышные звуки редко проезжающих машин и шелест веток, скребущихся друг об друга в особенно сильных порывах ветра. До них не достает свет фонарей, лишь луна — тусклая совсем, едва освещала поляну, заросшую высокой пожухлой травой, сейчас слегка припорошенную недавно выпавшим снегом. — Знаешь его? — наконец, подал голос Ёнхён. Ю кивнул, но все продолжал молчать. Он не хотел ничего ему рассказывать, — Хорошо. Ничего хорошего, конечно же, не было. Он уже начинал отчаиваться и думать, что пропустит день и не уложится вовремя из-за того, что упустит свою сегодняшнюю цель, и настроение начинало портиться. От легкой тревожности из-за человека на парковке немного тряслись руки и неприятно ухало в животе. — Точно, — он вдруг вспомнил, с чего хотел начать разговор еще полчаса назад, — А от Вас я признание сегодня услышу? За маской напускного довольства и уверенности он прятал еще больше нарастающую панику и отчаяние. Но перед ним сидел психиатр, человек, больше половины жизни имеющий дело с людьми и умеющий открыть любую, даже склеенную клеем книгу. — Я не приду к осознанию, дорогой, потому что знал свою ненормальность с самого начала. Только я не считаю это чем-то плохим, разве я кому-то мешаю? Кому-то нравятся люди их пола, кому-то противоположного, кому-то постарше, а мне наоборот, — это было первым откровением за все время с их знакомства. Раньше он рассказывал о своей работе, некоторых схемах, которые он проворачивал, и даже о своей семье, но то Ю не считал личным и заслуживающим его особенного внимания. — То есть вместо того, чтобы избавиться от этого, вы даже не пытаетесь это скрыть? — он удивился. Это был второй человек из всех предыдущих, кто открыто признавал свою болезнь, но первый, кто так же открыто заявлял, что ему она нравится. — Ты пришел сюда добровольно. А я никого и никогда не принуждал, — Ёнхён пожал плечами, — У меня нет ни жены, ни ребенка, ни постоянного партнера. Я никому не изменял и не насиловал. Он, вероятно, был прав. Ю проштрафился не только в том, что поймал на крючок человека, умеющего читать его, но и в этом облажался. Ёнхён не делал ничего плохого, но одно только наличие у него влечения к подросткам уже вызывало в Ю животное отвращение. — Мы трахаться будем, нет? — мужчина склонился над ним, оперся об откинутое сидение левой рукой, правой заправил выбившуюся прядку волос за ухо. — Я — «Убийца из трущоб», а ты хочешь со мной переспать? — А я педофил, и что? Раз мы во всем разобрались, ты меня не убьешь. Его слова — громкие и резкие, — вызывали в Ю столь сильное отвращение, что он едва сдерживал в себе желание сбежать. Еще больший психопат чем он, Ёнхён склонялся ближе, смотрел в глаза, привыкшие к темноте, и гладил щеку до того легко и аккуратно, словно касался не человека, а хрустали. Ю очень не хотел спать с ним; упускать такую мишень; оставлять его в живых; пропускать день и обескуражить завтра всех отсутствием «новостей». Еще никогда он не действовал так слепо, что от неаккуратности и собственной резкости порезал и себя. Разрез на шее, кривой и совершенно уродливый, тянулся от правой ключицы к левому уху — он дерннул рукой снизу вверх ровно в тот момент, когда оттолкнул от себя мужчину на водительское сидение, а тот не успел сообразить. Капли крови попали на черную толстовку и джинсы и тут же впитались — одежда оказалась безбожно испорчена. Но, кажется, ни единой капли не попало на кожу. Бездыханное тело в неестественной позе застыло на водительском кресле, как статуя в движении. Только руки непроизвольно упали вдоль боков и не остались в прежнем положении — тянущимися к шее Ю, чтобы задушить.

***

Четыре часа пути пешком по февральскому морозу, чтобы к шести совершенно вымотанным прийти в подвал заброшенной фабрики и, наконец, расслабиться. На расстеленном в углу одной из комнат спальном мешке спящий тихо сопел — уснул, так и не дождавшись.