заголовок

Пять месяцев назад.

Бомгю-Бомгю-Бомгю-Бомгю. Крутился в голове днями-ночами, на занятиях и во время семейного ужина. Не выходил из мозга, плотно засел внутри, руками-ногами обвил его будто изнутри и мешал думать об учебе, семье, о Субине и Тэхёне и выветривал мысли даже о Кае. Поселился в нем, как в собственном доме, а сам и не догадывался, как трудно было вытравить его из больной головы. Он волчком мельтешил вокруг, пытался допрыгнуть до высокой ветки дерева, до которой Субин дотянулся, только встав на носочки, в попытке доказать всем, что он тоже высокий, и все хохотал. Они уже давно прошли мимо, забыв о своем недавнем развлечении, а из-за спины Бомгю громко возмущался: — Я тоже так могу, стойте! — и смеялся, но не пытался их догнать. Неравнодушный к причудам друга Тэхён остановился и обернулся. Он улыбался, когда смотрел на Бомгю, и Ёнджун был уверен, что тот тоже погряз в этом человеке с корнями. Так же, как он сам, или иначе, в своей манере проявляя заботу и неравнодушие, но точно погряз. Бомгю был единственным, о ком Тэхён всегда беспокоился, кто слушал абсолютно все его бредни и кого касался: обнимал, вел куда-то за руку, позволял развалиться на своих коленях и таскал его на спине, как если бы Бомгю был совсем невесомым. Другим он этого не позволял. Глядя на них Ёнджун злился. Он не сразу понял источник своего раздражения, потому что принять в себе ревность означало принять поражение. Но со временем, когда воспоминания о мотеле размывались и становились совсем нечеткими, а он начинал сомневаться, было ли в их действиях хоть что-то столь интимное, как показалось ему, он неосознанно начал думать об этом чаще и возрождать в голове все: касания, Бомгю, сделавшего первый шаг, те ощущения, что он испытывал тогда впервые и после никогда не знал ничего хоть слегка похожего. Это ощущение летающих в животе бабочек, метафора о которых казалась ему всегда смешной и наивной, и затуманенный мозг, не умеющий думать. Он вял и таял, когда Бомгю смотрел на него. В чужом взгляде не было и намека на то, о чем думал Ёнджун, но он всегда напоминал ему опущенные ресницы, блестящие глаза и зрачки, расширенные в тусклом свете бра. В полумраке, в тени кружевного абажура, бледное лицо выглядело не так, как обычно — без изувеченной улыбки и почти маниакального блеска, мягкое и расслабленное, такое же как у него, Ёнджуна, возбужденное. Он не переставал думать, что было бы, не уйди он? Продолжили ли они или тем, кто все остановит, стал бы Бомгю? Они ведь друзья почти с пеленок, разве такое возможно между друзьями? Ёнджун смотрел на Субина и Тэхёна, но никак не мог представить себя ни с одним из них. Он испытывал отвращение от одного только представления таких сцен с ними, но с Бомгю все было совсем иначе. Бомгю позволил ему делать все это. Позволил себя целовать, прижиматься к себе и прижимался в ответ, он тянулся и открывал шею, плавился под прикосновениями и тихо выдыхал, не решаясь стонать. Если бы на месте Ёнджуна был Тэхён, он вел бы себя так же? Тот Тэхён, который сейчас держит его за талию со спины обеими руками и пытается утащить сопротивляющееся тело от ветки, которую Бомгю все пытался задеть? Или тот Тэхён, у которого он расслабленно лежит на плече минутами позже в кофейне, пока они обсуждают, куда пойти дальше. Тот Тэхён, который заботливо вытирает уголок его губ, перепачканный в креме от пирожного, тот Тэхён, который треплет его по голове, тот Тэхён, который держит его за руку в кинотеатре, тот Тэхён, который вызывается проводить Бомгю домой, хотя самому уже нужно торопиться, потому что у него комендантский час, а до девяти часов вечера осталось всего десять минут? Тот Тэхён, который так же днями-ночами наверняка думает о нем и не знает, куда себя деть? Ёнджун знает, что все придумывает. Они ведут себя как друзья и Бомгю наверняка не сидит в чужой голове так же, как в его, и за руку его держат, потому что он — немного капризный и ребячливый сам об этом просит, и до дома провожают, потому что живет он дальше всех, а город уже стал совсем темным, и уголок губ вытирает он вовсе не нежно, а обычно, как сделал бы любой. Он ведь не облизывает после этого свой палец, а вытирает его о салфетку, верно? И нет у Тэхёна бабочек в животе. У него, похоже, никто вообще бабочек в животе не вызывает, потому что Тэхён редко проявляет свои чувства и никогда не рассказывает о том, что ему кто-то нравится или хотя бы немного симпатичен. Они не знают, какой у Тэхёна тип людей, любит ли он парней или девушек, хочет ли он отношений и считает ли вообще институт семьи таким важным, каким считает его большинство людей. И, если быть до конца честным, у Ёнджуна нет никакого права ревновать Бомгю. Но он ревнует и в конце прогулки, когда они уже собираются расходиться по домам, а Бомгю виснет на шее Тэхёна и возмущается о том, как быстро пролетело время, он для себя решает во всем разобраться. Сначала понять, что именно к Бомгю он испытывает — влечение, симпатию дружескую или что-то большее, отчего сбежать не так просто, как от ощущения бабочек в животе. Тэхён и Бомгю стоят чуть поодаль от них, будто прячутся от света фонарей в тени облысевших заснеженных деревьев. Они говорят тихо, но их все равно слышно: — Водитель не приедет? — обеспокоенный голос Тэхёна — что-то столько привычное в отношении Бомгю, что уже не так замечается. Не как рука на талии под короткой зимней курткой. — Не-а, он папу куда-то повез, — Бомгю стоит, немного склонив голову. Он смотрит на Тэхёна из-под ресниц, улыбается краем губ и звучит до того приторно-нежно, что хочется заткнуть уши, лишь бы не слышать его голос. — За мной скоро приедут, довезем тебя. Если бы Ёнджун их не знал, он бы подумал, что они — парочка, флиртующая друг с другом вдали ото всех. Ему эта мысль совершенно претит. Бомгю легким движением руки поправляет челку, лезущую в глаза, и Ёнджун на миг забывает обо всем, что было в его голове до этого. Тот прикуривает, затягивается и запрокидывает голову, чтобы не дышать дымом на Тэхёна. В голове набатом: красивый-красивый-красивый. У Ёнджуна чешутся руки и кожу хочется разодрать до кровоподтеков. — Может, ко мне? — предлагает он, сам не заметив, как выпалил предложение. Он тут же осекается. Думает, что нужно носить с собой кляп. Бомгю бы отказаться, удивиться, возразить. А если нет, то Тэхёну остановить его, иначе зачем эти сцены двух влюбленных? Или Субину, все это время молча стоящему рядом с ним, одернуть и покрутить пальцем у виска, но, вообще-то, в его предложении нет совершенно ничего странного. Мы друзья детства, напоминает себе Ёнджун, это нормально — звать друга к себе в гости. Это же нормально? — Надо маме позвонить, — Бомгю пожимает плечами, так легко приняв его предложение, что Ёнджун вмиг осознает: все по-старому. Только для него этот вечер в мотеле стал навязчивой мыслью, для Бомгю все осталось так же, как было «до». Он не волнуется и не переживает о том, что им придется остаться ночью наедине, он наверняка об этом даже не думает. Он звонит маме, предупреждает о внезапно изменившихся планах и не дослушивает, что она ему говорит — обрывает звонок на полуслове и тушит сигарету о спинку скамейки. Их ссоры, продолжающиеся весь последний месяц, Бомгю уже порядком надоели. Он не говорил об этом напрямую, как никогда не говорил о своих проблемах или вещах, которые его беспокоят, но трудно было не заметить внезапно изменившийся тон в его разговорах с родительницей и то, как редко он стал ей звонить и говорить о ней. Ёнджун хотел бы спросить, но Бомгю все равно не расскажет. Они идут к дому Ёнджуна пешком. У него нет комендантского часа, идти не так долго. В тишине уже засыпающего города в вечер понедельника ему комфортно. Бомгю ничего не говорит. Он то напевает колыбельную, которую они тогда услышали в переулке, то замолкает и рассматривает пустующие скверы и горящие окна серых многоэтажек. Эта мелодия тоже сохранилась в голове Ёнджуна навязчивой ассоциацией, и каждый раз, стоило ему услышать пение Бомгю, он старался абстрагироваться, как мог. Получалось вяло. — У тебя есть мороженое? — спрашивает Бомгю, внезапно прервав мелодию. Он снова улыбается, как улыбался совсем недавно в компании Тэхёна. Ёнджуна рвет изнутри. — Есть, — кивает он. Мимо на большой скорости проносится полицейская машина со включенными мигалками, следом две «Скорые». Бомгю смотрит им вслед. Он берет Ёнджуна за руку. Аккуратно, медленно, будто неосознанно, но Ёнджун сжимает его ладонь в своей и не дает отнять. Кожа у Бомгю холодная и немного мокрая от того, как вспотели его ладони. — Нервничаешь, что ли? — в шутку спрашивает Ёнджун, и Бомгю кивает. Он уже успевает испугаться и настроиться на серьезный разговор или окончательный переворот в их странных отношениях, но потом Бомгю поворачивается, и он видит на чужом лице широкую улыбку. И Бомгю смеется и дразнит: — Как на первую брачную ночь иду, — и дергает их руки вниз так резко, что Ёнджун почти падает. Он смеется — слишком очевидно натянуто, — и дергает его в ответ. Громкий крик, смех Бомгю, а потом они оказываются посреди пустой автотрассы и бегут вдоль до самого моста, пересекающего широкую реку. И смеются, потому что становится слишком легко, чтобы загружать мозг лишними мыслями, а Бомгю — его Бомгю, лучший друг с самого детства и тот самый придурок, который не умеет быть серьезным, — снова берет его за руку и тянет вперед навстречу машине и в последний момент дергает в сторону. Они едва не падают, водитель сигналит и уезжает, сзади — тоже машина, и от нее они отскакивают так же резко, но в этот раз оба сталкиваются и падают на асфальт. У Ёнджуна порваны штаны в коленях, а Бомгю лежит сверху и хохочет, до того счастливый, почти светится. Это все фонари, убеждает себя Ёнджун, но на секунду залипает на обрамленных оранжевым светом темных волосах и лице, находящемуся в сантиметрах от него. Мимо снова едет машина, с другой стороны — тоже, дорогу заполняет небольшой поток водителей, попеременно сигналящих им, а они лежат в самом центре, как два умалишенных. Никто из них больше не смеется. Нет даже волнения и страха быть задавленным. Бомгю тянется ближе, рукой опирается на асфальт под головой Ёнджуна и опускает взгляд на его губы. Медленно-медленно, как в замедленной съемке. И фонарь над ним мелко мигает. А когда загорается снова, Бомгю уже целует его так аккуратно, будто держит в руках самую хрупкую куклу. Его волосы щекочут лицо, Ёнджун заправляет их за ухо, и Бомгю слегка дергается от щекотки, но не отстраняется. Целует, как в последний раз. Умело, будто делал это тысячу раз, хотя Ёнджун знает — он у друга первый. Бомгю гладит его щеку свободной рукой и большим пальцем очерчивает нижнюю губу, отстраняется на долю секунды, чтобы выдохнуть, и наклоняется снова. Он пересаживается с асфальта на его бедра, сжимает талию коленями с обеих сторон, Ёнджун в нем теряется. Поцелуй, затянувшийся за долгие минуты, глушит все звуки извне: протяжные гудки, шум пролетающих мимо машин, шум реки под мостом, пробирающий до костей ветер поздней осени. Есть только Бомгю, вес его тела, холодная ладонь на щеке, мягкие волосы, вечно спадающие на лицо, и губы, нежно целующие его. И оранжевый свет фонарей, обрамляющий его лицо. — Что мы делаем? — Ёнджун отстраняется первым. Он заправляет снова выпавшую прядь за ухо и касается горящей щеки. — Разве ты не этого хотел, когда позвал к себе? — Бомгю улыбается. Бомгю всегда улыбается. Даже сейчас, когда они лежат посреди оживленной трассы, рискуют умереть, целуются на холодном асфальте, а между ними — что-то непонятное. То ли дружба, то ли симпатия. Взаимная ли? — Без задней мысли звал, — юлит Ёнджун. Звал, чтобы во всем разобраться и не позволить Бомгю поехать с Тэхёном в приступе слепой ревности, но только больше запутался. Бомгю не отвечает. Он внимательно всматривается в его лицо, быстро наклоняется, прикасается к губам всего на секунду и вскакивает на ноги. Он теряется от резких движений, но быстро берет себя в руки и выпрямляется. Смотрит куда-то вперед, стоя у Ёнджуна в ногах, сует руки в карманы и ежится от холодного ветра с реки. Вряд ли короткая куртка греет его, и джинсы с прорезями — одна слегка порвалась от падения на асфальт, — тоже. Но они никуда не торопятся, и резко увеличившийся поток машин снова редеет, а Ёнджун не может заставить себя встать с асфальта. Он смотрит то в черное небо, то на Бомгю, и все вдруг теряет какой-либо смысл. — Все еще хочешь, чтобы я пошел к тебе? — тихо спрашивает Бомгю, когда дорога окончательно пустеет, — Не передумал? Посреди моста они проводят не меньше десяти минут, но даже они ощущаются как целый час или два. — Почему я должен был передумать? — Потому что теперь ты знаешь, что я хочу тебя целовать. Часто такой закрытый, но сейчас прямой, как палка, Бомгю, не перестает его удивлять. И правда, думает Ёнджун, в этот раз он тоже сделал первый шаг. — Я поцеловал тебя в ответ. Он снова юлит. Не может скрыть, что крышу снесло от поцелуя, что, если бы они не лежали посреди дороги, он бы непременно зашел дальше — так чесались руки залезть под куртку и сжать в пальцах кожу до синяков, чтобы остаться в чужой голове так же надолго, как Бомгю засел у него. Но это страшно — влюбиться и любить кого-то. Потому что любить таких, как Бомгю — сложно. — Пойдем? Ничего не ответив, Бомгю подает ему руку. Ёнджун опирается на нее, когда встает, и не замечает, как резко оказывается притянут в слишком крепкие объятия. И правда, думает он, сложно. И, скорее всего, неправильно.

***

— Что ты тут делаешь? — мистер Чхве, удивленный присутствием Бомгю, застывает в дверях столовой. Он одергивает домашний халат и прикрывает наготу, неловко отводя взгляд в сторону. — У него водитель занят, поэтому решили к нам. Ёнджун не понимает причины такого поведения отца, но списывает все на усталость. Друзья тысячу раз оставалась у него на ночевку и он никогда не стеснялся ходить перед ними в одних домашних штанах или распахнутом халате, но сейчас он будто бы неловко отводил взгляд — от него или от Бомгю, — и хаотично перебирал кружки в шкафчике в поиске своей. Его стояла рядом с кофемашиной, там же, где была всегда. — Все нормально? — задавая этот вопрос, Ёнджун и не ждет отрицательного ответа. Отец, конечно же, кивает. Но тут же роняет найденную наконец кружку и спешит уйти из столовой так быстро, словно увидел в комнате что-то страшное. Бомгю смотрит ему вслед странным, раздраженным взглядом. А потом быстро одергивает себя, будто не было этой заминки, и возвращается к поеданию мороженого и обсуждению новой музыкальной рок-группы, о которой говорил до появления в комнате отца. Ёнджун хочет спросить, что случилось, почему у него была такая реакция и какого черта тут вообще происходит, но молчит и честно старается сосредоточиться на перечислении имен участников, запомнить, кто на каком инструменте играет и в сотый раз пообещать научить Бомгю играть на гитаре, хотя прекрасно знает — тот об этой затее забудет сразу же, как уснет, и в следующий раз снова будет жаловаться, что они так и не воплотили ее в жизнь. Гитара останется пылиться на стене в его комнате до их следующей вылазки на природу или загород, и сам Ёнджун не станет на ней играть, потому что одному — скучно, а Бомгю давно не просил его сыграть что-то для него. Они играют в приставку, доедают ведерко мороженого, читают разные книги под одним одеялом, лежа в его постели, и словно оба забывают о том, что произошло за сегодняшний день. У Бомгю в одной руке сказка на датском, на коленях — датско-английский словарь из кабинета отца. Так он подтягивает свои знания языка, а на предложение просто прочесть книгу на английском смотрит на него, как на последнего дурака, и объясняет: — Так теряется весь шарм, — ребяческим и смешливым голосом. Как всегда. Ёнджун думает, что тот серьезный Бомгю ему просто чудится, а на деле он всегда остается одинаково несерьезным. Уже переваливает за час ночи, когда им, наконец, надоедает чтение. Вымотанные постоянными разговорами и долгой прогулкой, они ложатся спать. Бомгю просит выключить свет и закрыть шторы, потому что не может уснуть при малейшем свете, а Ёнджун ему потакает, хотя перспектива спать в кромешной тьме его всегда пугала. Холодные руки касаются его кожи под домашней футболкой и обнимают поперек талии. Бомгю устраивается на его плече, горячо дышит в шею, закидывает сверху ногу. Он, вообще-то, всегда так спит, но именно сейчас это кажется Ёнджуну не привычным, а скорее интимным, будто подкреплением их странных отношений, которые они так и не обсудили. — Спокойной ночи, — шепчет он и утыкается носом во все еще не высохшие после душа волосы на макушке. Он хочет обнять в ответ крепче и прижаться ближе, поцеловать, как на трассе, но он совсем не уверен, что Бомгю тоже хочет того же. Хоть он и был тем, кто делал первый шаг оба раза, он оставался в представлении Ёнджуна ветреным. Ему казалось, что он делал это из своих привычных порывов сделать что-то странное и необычное, что не придет на ум здравомыслящему человеку, а спросить, так ли это, не решался.

***

Бомгю почему-то не нравилось, когда Ёнджун вспоминал о Кае вслух. Раньше он списывал это на специфическую защитную реакцию, но Бомгю тогда не протестовал против разговоров о нем так активно. Он слушал и кивал, иногда отвечал на его теории и даже строил предположения, где тот мог бы быть, но сейчас все изменилось. Они в очередной раз собрались у Субина дома. До следующего убийства оставалось три дня, а мистер Чхве не переставал ломать голову и просматривать записи с камер видеонаблюдения прямо в столовой, не удосужившись забрать ноутбук в кабинет или хотя бы в гостиную. В его голове все еще крутились слова Хёнуна. Неужели Кай действительно мог быть тем, кто совершает все эти убийства? Из всех людей в их огромном городе именно он был связан с этими преступлениями? Что за совпадение за такое? — У Кая не было повода убивать людей, это не может быть он! — Ёнджун не сразу замечает, как повышает голос, но Бомгю его пугается. Он осекается, извиняется и берет его за руку под столом, чтобы никто больше не увидел, — Нет, серьезно, с чего он вообще взял это? — Он не говорил, что так и есть, и он вообще-то знал Кая. Мы вместе делали у него татуировки, — возражает Бомгю. Ёнджуну не нравится, как он защищает этого человека, — Он связал его пропажу и убийства, потому что мы говорили об этом, и все. И вообще, почему мы должны повторять это в который раз? От того, что мы вечно говорим о Кае, он не постучит в дверь. Бомгю выглядел раздраженным. Люди не ведут себя так, когда расстроены и не хотят о чем-то говорить из-за сковывающей боли потери, скорее наоборот. Будто Бомгю надоело, что о Кае думают. Нет, говорил себе Ёнджун, Бомгю — не такой. Бомгю тоже любит Кая, как и все они. Субин молчал. Даже Тэхён принимал участие в разговоре, хотя никогда не был любителем таких посиделок и редко на них появлялся, а Субин — тот, кто обычно завязывал «расследование» наравне с Бомгю, отмалчивался. Он скользнул рассеянным взглядом по всем в комнате и возвращался к разглядыванию одного из последних полицейских отчетов. Тело нашли за скейт-парком в мусорном баке. Там же в завязанном черном мешке лежала разрезанная женская одежда, портфель с документами и бумажник с фотографией. Это убийство не было похоже на остальные, но идеальный разрез от уха до уха и снимок мужчины, убитого месяцем ранее в трущобах, связывал эти дела между собой красной линией как на доске детектива. — С чего вы взяли, что это не подражатель? — Тэхён вел себя отстраненно, явно не желая погружаться в расследование дела. — Ее убили ножом того же типа, — отвечает мистер Чхве. Он тоже выглядит неуверенным в своих догадках, но все равно продолжает попытки выстроить связь между двумя телами супругов, погибших при похожих обстоятельствах с разницей в месяц. Бомгю рассматривает фотографии тела и ничего не предполагает. Это очень на него не похоже, как и его сегодняшнее поведение в общем. Слишком загруженного и серьезного видеть его непривычно, и Ёнджун уже не знает, на что списать очередную перемену в его настроении. Потому что Бомгю не делится своими проблемами, он предпочитает делать вид, что все в порядке, но ведет себя иначе. Как открытая книга со стертым текстом. — Ёнджун, почему ты думаешь, что у Кая не может быть повода? — неожиданно говорит Субин. Он сутулится, кутается в широкую белую рубашку и выглядит сейчас, как маленьких потерянный ребенок, а не как взрослый человек, уже поступивший в университет. — А какой у него может быть повод? — Ёнджун искренне недоумевает. Субин — последний человек, от которого он ожидал услышать что-то похожее, который мог бы хотя бы задуматься о том, что эта глупая теория о причастности Хюнина ко всей этой чертовщине правдива. — Ты многого о нем не знаешь. Ёнджун сжимает руку Бомгю в своей крепче. Старается не злиться. Бомгю молчит и все продолжает рассматривать фотографии обнаженного женского тела, покрытого собственной кровью, с особой внимательностью. Выискивает признаки сходства с привычным почерком «Убийцы из трущоб», но ничего не находит. — Чего же я о нем не знаю? — слова даются тяжело. Разум топит необъяснимая злость и разочарование. — Того, как тяжело ему жилось. Он знал, что Каю было нелегко. Это все знали, но никто не акцентировал на этом внимание, чтобы лишний раз не тревожить его. На вопросы о своем состоянии он всегда отвечал, что все в порядке, и для Ёнджуна это было стоп-сигналом: не допытывать и не доставать. Захочет — сам расскажет. Теперь он начинает думать, что упустил слишком много. Нужно было настоять, попросить рассказать, попытаться помочь, — может, тогда Кай бы сейчас сидел рядом с ними? Он бы так же рассматривал фотографии, хотя наверняка бы пугался их, но интерес преобладал и он наверняка хотел бы влиться в общую беседу. Потом бы вспоминал об этих снимках так же часто, как Ёнджун, и они бы ему тоже снились. — Я предлагал ему помощь! — не моральную, как нужно было, одергивает он себя. Он предлагал деньги и поездку в Европу за свой счет, чтобы Каю не приходилось так много работать, но не говорил с ним так, как стоило. Они вообще мало разговаривали о чем-то личном: в этом Кай сильно доверял только Субину. — Мы все предлагали, но так и не помогли, — голос Тэхёна звучит на грани слышимости. Он опускает голову и прикрывает глаза. Тоже чувствует себя виноватым. — Так что же могло такого случиться, чтобы он убил? Если не знаешь, зачем говоришь такие вещи? Бомгю дернул его за руку. Они все еще переплетали свои пальцы и сидели бок о бок. Он смотрел из-под ресниц нахмуренный и ему наверняка не нравилось видеть Ёнджуна таким. — Если ты не знаешь, лучше не надо. Я не стану тебе этого говорить. Субин откинулся на спинку стула и наконец расслабился. Он не стал продолжать разговор, а явно дал понять, что сказал все, что хотел, и вернулся к чтению отчета. Бомгю снова дернул его за руку и выпустил ладонь из своей. Сейчас Ёнджуну было трудно прочесть его эмоции, но он не хотел спрашивать при всех, поэтому, убедившись, что на них никто не смотрит, кивнул в сторону выхода. Он вышел первым и оставил дверь в ванной комнате прикрытой. Бомгю не заставил себя долго ждать. Дверь скрипнула и закрылась, щелкнул замок — Бомгю закрылся. Он прошел вглубь комнаты и остановился почти вплотную к Ёнджуну. Голова его все еще была опущена. — Что у тебя происходит? Ёнджун вдруг понял, что не о Кае им нужно сейчас говорить. С Бомгю творились странные вещи, с самого утра он был сам не свой — не шутил и почти не разговаривал, почти сонно смотрел на всех вокруг и редко подавал голос, когда это действительно требовалось. — Плохой день, — отмахнулся он, — Обними меня? Бомгю взял обе его руки в свои, подошел вплотную и уткнулся лбом в его плечо. Такой трепетно-нежный, спокойный, он казался Ёнджуну совсем трогательным. Он выполнил чужую просьбу, губами легко коснулся щеки, маленькими касаниями нашел губы и, за подбородок приподняв его голову к себе, поцеловал. В полумраке комнаты, освещаемой лишь светом луны из окошка под потолком, Бомгю казался ему ненастоящим. Будто его кожа сверкала, а тонкие пальцы, как кукольные, касались его щек и обжигали своим жаром. Бомгю целовал в ответ медленно и тягуче, часто дышал и трепетно прижимался всем телом. Они хотели этого одинаково сильно. Одинаково сильно нуждались друг в друге, и забывались резкие слова и злость. Осталось лишь желание простоять вдвоем целую вечность и не отрываться от чужих губ и рук. — Скажи правду, — отстранившись совсем немного, все еще ощущая на губах чужое дыхание, попросил он. Бомгю не открывал глаза и слепо тянулся к его губам снова и снова, когда Ёнджун отстранялся. Он хотел услышать ответ по-настоящему, не «для справки». Чувствовал себя плохим другом, и вина за пропажу Кая где-то на подкорке скреблась и причиняла такую боль, что он понимал — повторений быть не должно. Он не может потерять еще и Бомгю. — Все правда хорошо, — Бомгю открыл глаза. Он быстро моргал, часто дышал и не переставал попытки вернуть контакт. Уже не лез целовать, но держал его руки на своих щеках, не давая отстраниться, и ластился к прикосновениям. — Не хорошо. Субин правду сказал, что я не спрашивал… — он знал, что не должен был говорить этого Бомгю, но слова сами вырвались наружу. — Я — не Кай. Я не собираюсь пропадать. Ёнджун только собирался что-то сказать — сам еще не придумал, что, но чувствовал острую необходимость заполнить напряженную тишину словами, — как в дверь постучали. Бомгю вздрогнул и отстранился, на секунду показался Ёнджуну напуганным зверьком, но тут же взял себя в руки. Он пригладил растрепанные волосы, улыбнулся, быстро коснулся губами его щеки и открыл дверь. Тэхён напряженно смотрел на Ёнджуна и, молча пропустив Бомгю мимо себя, открыл шире дверь. — Вас потеряли. Его голос, полный напряжения, словно резанул по ушам ножом. Ёнджун ощущал себя ребенком, застатым за проказой, но не подал виду. Он прошел мимо вслед за Бомгю, вернулся в столовую и сел на прежнее место. Когда почувствовал на своем колене руку, непроизвольно дернулся. Ему казалось, что все в этой комнате знали, что они делали в ванной, и Тэхён, который вот-вот вернется, неспроста так на него смотрел. Это было лишь паранойей — неоправданной и лишней, — но он все равно убрал руку Бомгю со своего колена и шепнул: — Не здесь, — на что тот кивнул вроде даже понимающе, но опустил голову и снова стал таким же поникшим, как еще утром. Ёнджун почувствовал себя виноватым. Он ненавидел себя за слабость, за то, что все казалось таким сложным, за то, что становился тряпкой от всего, что наваливалось с каждым днем. Он должен был поддержать Бомгю и доказать ему серьезность своих намерений, но пока был лишь испуганным мальчишкой, не готовым к последствиям ответственности, которую на себя взвалил. Он снова взял Бомгю за руку. На чужом лице тут же появилась радостная улыбка, и он лишь закатил в ответ глаза, но сжал пальцы крепче.

***

Ю было непривычно. Женское тело в руках ощущалось странно. Он боязно трогал ее грудь, с небольшим отвращением целовал пахнущую сладкими духами кожу, путался в длинных волосах, периодически спадающих ему на лицо. На место привычной твердости мышц и костей пришли мягкость и объем форм. Его пугала такая перемена, но почему-то так и не данное и вслух обещание ее мужу не выходило из головы. Он начал переписку с ней, не рассчитывая на настоящую встречу. Более того, он искренне ее не хотел, оттягивал, как мог, и планировал перестать общение еще в первый же вечер, но что-то не дало ему это сделать. Дни сменялись, шли недели и спустя месяц он лежал на выглаженных простынях комнаты в мотеле с раздвинутыми в стороны коленями, с женщиной, устроившейся между, с кучей странных мыслей в голове и с каждой минутой осознавал себя наслаждающимся ее действиями. Властные слова, фразы, уверенные касания — она доводила его до возбуждения, не мешала даже помада на ее губах, размазанная по его груди и шее, и длинные острые ногти, царапающие кожу. Она обводила тело нежными касаниями, но в движениях чувствовалась ее власть над ним. То, как она целовала, не сильно отличалась от поцелуев мужчин. — Ты милый, — она ошибочно принимала его страх перед ней за скромность и смущение, и Ю это было только на руку. Он погружался в процесс, как в воду, с головой. Чувствовал, как от возбуждения трясутся ноги. Вибрация внутри не давала трезво мыслить, ее язык, ловко обводящий головку члена, и щекочущие живот волосы, отвлекали от первоначального плана. Он старался трезво мыслить, даже восхитился ее белоснежным бельем — представил, как красиво будут смотреться на нем подтеки ее собственной крови, — но тут же выкинул эти мысли из головы, стоило ей дернуть за провод. Вибратор внутри прошелся по чувствительной точке, от этого закружилась голова — он слишком сильно возбудился. Она защелкнула колечко на основании его члена и засмеялась, когда он дернулся от холодного металла на чувствительной разгоряченной коже. — Хочешь снизу или сверху? — она говорила почти нежно, но грубо сжимала в пальцах кожу на внутренней стороне его бедер. — Снизу, — с трудом выговорил он. Удивился, что она не вставила в его рот кляп и не привязала руки к изголовью кровати. — Хорошо. Она снова дернула за провод. Ю подбросило на кровати. Он хотел скулить от того, как она двигалась и что делала с ним. Может, стоит встретиться с ней еще раз? — подумал он, но тут же одернул себя. Завтра фотография ее лица должна украсить первую полосу газет. Никаких «еще раз» быть не должно. — Вам нравится? — ему приходилось выдавливать из себя слова от неловкости, что он испытывал, и от возбуждения, заполнившего, кажется, всего его с ног до головы. — Нравится, — кивнула она. В подтверждение своих слов она терлась промежностью о его ногу, и Ю вдруг снова трезво осознал, что перед ним — женщина. Он не мог понять, что чувствует. Странное влажное ощущение на ноге отвлекало, но он не мог ее остановить — она сразу все поймет. Однако, она оказалась гораздо доверчивее, чем все его партнеры до нее. — Чего ты хочешь? — ее вопросы ставили его в ступор с самой встречи. Он не знал, как сказать ей, чего он хочет — чтобы она вытащила из него вибратор и вошла «той штукой», лежащей рядом с его головой, название которой он стеснялся произнести даже в своих мыслях; перерезать ей горло, потому что она все еще такая же, как все до нее, хоть ему и приходилось себе об этом напоминать; выбежать из комнаты и больше никогда не иметь ничего общего с женщинами, и без того вызывающими в нем странные, неприятные чувства. Как напоминание о тех женщинах, что есть в его жизни «там», за пределами трущоб и комнаты мотеля. Ненавистных, на которых он тратил себя и свои силы и от которых не получал и нотки той нежности, что сейчас получает от незнакомки, обходительной и слишком нежной с таким, как он. Он медлил и не говорил. Силясь сформулировать что-то трезвое в своей голове, он лишь смотрел на ее действия: как она берет в руки ремешок, перевязывает его вокруг своих бедер и крепит в районе паха кислотно розовый фаллос — он больше, чем члены всех мужчин, и его это отчасти пугает, а отчасти возбуждает, — и как раздвигает его ноги шире. — Мне достать? — она дергает за провод вибратора. Ю дрожит, не может контролировать ни тело, ни мозг, и судорожно кивает. Ему хорошо до онемения конечностей, приходится постоянно себя одергивать: «не забывай, зачем ты здесь». Она достает вибратор медленно и аккуратно, а ему кажется, что он сходит с ума. От ее холодных пальцев, острых ногтей, горячего дыхания, сладкого запаха сильных духов. — Ты готов? — он чувствует смазанный пластик между ягодиц и против воли сжимается. Мотает головой в стороны — совсем не готов, ему страшно до одури и пляшущих перед глазами звезд, и она вызывает в нем бурю смешанных эмоций. Она гладит его по внутренней стороне бедер, говорит что-то приторно-ласковое и обещает сделать все аккуратно. Ей нравится, что она у него первая. — Может по-другому? — просит он, чувствуя слабое давление. Надо решить все быстро, чтобы не пришлось больше метаться на подушках от возбуждения и одновременной ненависти к человеку напротив. Почему он забывает, что она — такая же? — Вставай, — в ее тоне приказ, но он слышит, как она сдерживается. Ю встает с постели и по ее указаниям встает возле комода. Наклоняется вперед, а она встает на носочки — он слишком высокий для нее, хотя она значительно выше большинства женщин из его окружения. На углу комода лежит его расстегнутый рюкзак. Ему стоит лишь протянуть руку и спасательное дерево рукоятки окажется в пальцах. Но он медлит, наклоняется, как она сказала, и сразу же чувствует, как болезненно распирает изнутри: она толкается резко, не как обещала, и он против воли скулит от боли. — Ну-ну, — просит она, — Потерпи. Она держится за его бока, острые ногти впиваются в кожу грубо, вовсе не так, как секундами ранее. Она больше не ведет себя нежно и обходительно. Становится той, какой ее описывал ее муж, и грубо толкается внутрь, пока не касается своими бедрами его. В глазах собираются слезы. Ю упирается лбом в деревянную поверхность и едва держится на ногах. Возбуждение спадает, вместе с тем пелена в мозгу растворяется — вот она, настоящая. — Мне больно, — его голос сипит, но он не может заставить себя говорить громче. — Ты сам пришел сюда, — будто издеваясь, она наклоняется вперед и снова резко толкается. Он не чувствует ничего, кроме ненависти и отвращения, с которыми шел в эту комнату изначально, и теперь ему остается лишь заставить свои руки двигаться, чтобы схватиться, наконец, за нож. — Перестаньте, — он правда пытается, но она его не слушает. Ю знает, что ему стоит выпрямиться, повернуться и схватить ее за шею, чтобы обездвижить — он выше и сильнее. Но она говорит ему на ухо что-то, а он, с большим трудом разобрав ее властные приказы и оскорбления, присущие «доминантам», будто теряет волю. Соберись, думает он, давай же, а она шепчет: — Ты грязный извращенец, — и это правда, потому Ю лишь сжимается, пытается исчезнуть. Ему горько и больно, он не хочет быть здесь. Он пытается понять, почему она так резко изменилась, но может лишь думать о ноже в рюкзаке и о том, что ему нужно лишь повернуться. Внутри — барьер, через который он пытается пробиться, но она мешает, не переставая бросаться оскорблениями. Для нее это игра, она так привыкла, ей так нравится, а он начинает чувствовать себя настоящим ничтожеством, не умеющим ей противиться. — Это вы — грязная извращенка, — пробует Ю, и она резко останавливается. — Что ты сказал? Шлепок обжигает ягодицу. Он дергается, от трения по разорванной коже изнутри темнеет перед глазами. — Я сказал, что это Вы — извращенка, — повторяет он. Новый шлепок, за ним еще один и еще, и в голове что-то вскипает. Злость, думает он, злость и искренняя ненависть к ней и ко всем вокруг. Так не должно быть. Он не должен быть сейчас здесь, ему нужно быть дома с людьми, которые его любят. Не с ней. Он чувствует, как начинает плакать. Чувствует себя жалким и униженным, но все равно старается взять себя в руки. От слез в глазах он мало что видит, но прежде, чем подступает настоящая истерика, он успевает обернуться и оттолкнуть ее от себя. Она не удерживается на ногах и поскальзывается на линолеуме, падает на пол и, кажется, даже ударяется головой. В ее взгляде — искреннее непонимание. — Ты заигралась, — шипит Ю, хватая ее за шею. Она хрипит и за запястье пытается оттащить его руку, перекрывающую ей доступ к кислороду. Ее лицо краснеет, глаза наливаются кровью. Как только ее глаза начинают закрываться, Ю ослабляет хватку, но не отпускает шею. Она дышит, как в последний раз, и успевает прийти в себя, когда он снова перекрывает ей воздух. Смеется. Чувствует свою власть над ней, но истерика не отступает, и он плачет, глядя на бьющуюся в конвульсиях женщину, и снова отпускает, когда она начинает терять сознание. — Что ты творишь? — хрипит она, едва придя в себя, — Никчемный кусок дерьма, я убью тебя… Он снова давит на шею. Снова смеется. Снова плачет. — «Никчемный кусок дерьма»? Я? — он кричит ей прямо в лицо, наслаждается тем, как она пытается вырваться и тем, как он отбирает у нее надежду, стоит ей снова начать дышать. Она теряет сознание, дышит слабо-слабо, и ему бы просто прижать подушку к ее лицу и оставить здесь вместе с так и не использованными наручниками, вибраторами и с фаллосом на ремнях на ее бедрах, но он входит в азарт. Сквозь смех и слезы он достает из рюкзака нож и наклоняется над ее лицом. Слабое дыхание опаляет кожу. Он доволен. Кончик ножа скользит по шее к мочке уха, он нажимает на лезвие, следит за редкими капельками крови, появляющимися на порезе, и не торопится. Она вот-вот проснется, и ему хотелось бы, чтобы в последние секунды своей жизни она ощутила эту острую боль — как он, как все те, кто был на его месте. Секунда, две, десять, пятнадцать — он отсчитывает их по тикающим в тишине комнаты часам, миллиметр за миллиметром вскрывая кожу ее шеи. Она все еще дышит, теперь глубже, прерывистее, и резко открывает глаза. Ю чувствует прилив искреннего счастья и удовольствия, когда она заносит ладонь, чтобы его ударить, но так и не доводит ее до его лица, потому что он полосует ее шею одной ровной глубокой полоской. Рука безвольно приземляется на пол с громким стуком, дыхание прерывается. Он смотрит по сторонам и, отдышавшись от слез и смеха, сползает с ее мягкого тела. Опершись спиной на кровать, он думает, как ему поступить: оставить ее здесь или перенести тело? Женщина на стойке регистрации видела их, она наверняка укажет на него, когда придет полиция. Не стоило ему экспериментировать с волосами и татуировками, по которым его теперь так легко опознать. Он сидит так, кажется, целую вечность, вслушиваясь в мерное тиканье часов и бездумно ногой пиная вялую руку женщины. Она забавно пружинила, чем помогала ему отвлечься от тяжелых мыслей и сосредоточиться на плане действий. Он посмотрел на время — уже приближалось к трем часам утра. Еще немного, и на дорогах появятся первые машины со спешащими на раннюю работу водителями, так что нужно было торопиться. В комнате творился сущий бардак. На развороченной кровати не аккуратной стопкой были скинуты ее вещи, игрушки и сумочка с удостоверением личности и какими-то бумажками, вокруг тела разлилась густая лужа крови. Нельзя было оставлять все как есть. Он отрезал от рубашки кусок ткани, завязал вокруг шеи, чтобы остановить кровь, и обтер тело от подтеков. Как он и думал, белоснежное белье в красных подтеках выглядело куда лучше, чем до этого, и теперь, когда прошла истерика и паника, а он больше не испытывал к ней отвращения, он даже восхитился. Почти в трезвом уме он старался не прокручивать в голове все события, произошедшие за ночь, как и с другими, и управился с уборкой за полчаса. Он трижды прошелся по всей комнате, чтобы убедиться, что не оставил нигде следов их пребывания в комнате, и ушел мыться. Убирался он раздетым, чтобы не запачкать одежду кровью. Уже помывшись и одевшись, он вдруг вспомнил, что не сделал фотографии, но так устал, что не стал развязывать ткань на ее шее и доставать документы из сумочки, а сложил оставшуюся одежду в мусорный пакет из ванной комнаты, засунул его в свой рюкзак вместе с отмытым ножом и написал на ярко-желтом стикере из ее вещей пометку: «наточи, не забудь», потому что всегда забывал это сделать. Она оказалась совсем легкой. Женщина на стойке регистрации посапывала на диванчике в своей комнатке, и он выдохнул от облегчения. Ключи он повесил к остальным, перегнувшись через стойку, на нужное место, вырвал из ее тетради с посетителями последнюю страницу со своим именем и покинул мотель. За мотелем расстилалось широкое поле, заросшее пожухлой травой. Он шел по нему по меньшей мере сорок минут, пока не пересек полностью и не вышел к мусорным бакам, будто чудом оказавшимся на его пути. Хоть он и действовал по совершенно непривычному сценарию, все складывалось на удивление хорошо. Тело он положил на заполненный доверху мусорный контейнер, в соседний кинул черный мешок. Только избавившись от груза, он почувствовал, как сильно, оказывается, у него болело тело. Теперь, когда адреналин отступал, а эйфория от ощущения удачи рассеивалась, усталость разом навалилась на него. Он вышел за свалку, пересек рампу и двинулся в сторону автобусной остановки. Только зайдя в прибывший к пяти утра автобус, он вспомнил о черном кружевном чокере на своей шее и поспешил его сорвать: уставший водитель его, к счастью, не заметил.