заголовок

Последний месяц зимы врезается в память одним-единственным событием. Кай, плачущий на его коленях — душераздирающее зрелище. От дрожи чужого тела, от слез, впитывающихся в ткань джинсов, от чужого громкого пронзительного плача не укрыться даже во сне. Он ненавидел этот день так же сильно, как любил — последний раз, когда он видел Кая и когда не смог найти подходящих слов, чтобы он остался и не уходил. Ему хочется вырвать волосы у себя на голове и разорвать одежду от злости, пронизывающей до костей, содрать кожу и голым выйти на мороз, чтобы хотя бы как-то остудить горячую голову. Он прокручивает события того дня в голове снова и снова. Кай казался ему почти счастливым. Он ярко улыбался, поедая свой ужин, рассказывал об успехах младшей сестры в спорте, даже пригласил его на ее школьный матч — Субин тогда так обрадовался возможности увидеться с ней, что едва сдержал широченную улыбку. Семья Кая была ему как своя собственная, и он так давно не виделся с его сестрами, что по-настоящему соскучился по ним за те месяцы. Они разговаривали ни о чем, много шутили, а потом Субина будто дернула невидимая сила Кая обнять, когда они лежали в его кровати и, глядя в потолок, тихо обсуждали предстоящую поездку. Кай дернулся от него, как от огня, и стал в миг серьезным. А Субин не спросил, что случилось. Он обязан был спросить. Впрочем, Кай все рассказал сам. В мельчайших подробностях от первого раза до самого конца, до того, что произошло перед шестнадцатилетием Тэхёна и что было после. А он слушал и молчал. Сжимал в руке ткань кардигана на чужом плече, старался отвлечь себя от почти животной злости и жалости, но не придумал ни одного слова поддержки или утешения. Он не сказал вообще ничего. Не смог заставить себя даже его обнять. А потом Кай исчезает, не сказав ни слова, и все делают вид, будто ничего не случилось. Кая не было никогда — ни его смеха, ни улыбки, ни глупых шуток и постоянной поддержки в любых мелочах, которые он так чутко подмечал. Субину даже начинает казаться, будто он себе Кая придумал. Ненависть к себе растет с каждым днем, проведенным в странах Европы, с каждой неделей дома, с каждым месяцем к приближению следующего февраля. Обычно разговорчивый, он не смог сказать ни слова. Не смог обнять. Не смог взять за руку. Сжимал плечо и не возразил, когда Кай ушел с обещанием встретиться следующей ночью в доме Тэхёна, чтобы всем вместе уехать. Он не рассказывает никому о той ночи. Кажется, Бомгю что-то знает — он упоминал об этом уже давно, еще до пропажи Кая, и вел себя настороженно в доме Ёнджуна, когда его отец был дома. Он пытался им сказать — в Адском колесе он упоминал, что с Каем случилось что-то странное в доме Ёнджуна, но ни Субин, ни Тэхён не дали ему тогда сказать ни слова. Тогда Бомгю еще не показывал признаков своей болезни и списывать его поведение на паранойю не было повода. Если бы он сказал об этом сейчас, Субин бы точно ему не поверил, но как можно было пропустить мимо ушей сказанное им тогда, в здравом уме? На Ёнджуна он смотреть не мог. Они все еще проводили время вместе, но из-за того, что оба поступили в разные университеты, у него была передышка. Он больше не приходил в дом его семьи и старался не пересекаться с его отцом, потому что не знал, что сделает или чего сделать не сможет. Он боялся вспылить и совершить что-то ужасное, за что потом поплатится и он, и все остальные. Страшно было промолчать и оставить весь скопившийся гнев внутри, так и не высказав ни слова этому человеку. А что сказать Ёнджуну, который даже не догадывался о том, что его же отец делает за его спиной? Разве он сможет когда-нибудь смириться с этим? Или с тем, что он, Субин, обо всем знал, а Бомгю догадывался — или тоже знал? — но никто из них не сказал ему об этом? Хоть Субин и метался, ломал голову о том, как поступить, что делать дальше и как заглушить внутри всю боль, он, кажется, был единственным, кого это волновало. Все, казалось, жили как раньше, так же смеялись и ездили в путешествия друг с другом или с семьями, ни у кого не ухудшилась успеваемость, отношения в семьях не поменялись. Жизнь продолжалась. Полиция искала Кая, отец говорил ему об этом много раз и часто брал его с собой в участок — Субин сам вызывался помочь просматривать записи с камер и любил читать все сводки и отчеты. К тому же, как студенту полицейской академии ему это было полезно. Только толку от поисков не было никакого. Кай пропал с концами — растворился в темной подворотне, из которой так и не вышел, и поиски по территории старой заброшенной фабрики, где его заметили в последний раз, не дали никаких результатов. Он часто представлял себе, как пройдет их первая встреча с момента его пропажи. Кай наверняка сильно изменился внешне — еще тогда он начал резко расти и обогнал в росте всех, кроме Субина, и стал шире в плечах и мужественнее. Головой он все еще оставался наивным и чистым ребенком, и в голове все еще иногда всплывало воспоминание о том, как Ёнджун выиграл ему дельфина в тире и как они с Бомгю делили его — Бомгю тогда не мог дотянуться до вытянутой руки Кая, и Субина это позабавило. Кай всегда мечтал покрасить волосы и перед своим исчезновением сделал две татуировки. Субин шутил, что это плохое влияние Бомгю, но Каю они искренне нравились и он не смел ему противиться. Ему нравилось видеть, с каким восхищением Кай рассматривает рисунки на своем теле и сверяет их с теми, что сделал себе Бомгю. Они вдвоем, как близнецы, сильно выделялись из их небольшой компании. Оба чересчур громкие, они создавали шум везде, где появлялись, и оба любили экспериментировать со внешностью. В четырнадцать лет Кай покрасил свои волосы розовый — этого почти не было заметно, потому что он нанес краску на свой выгоревший каштановый, — и пристрастился к обуви на высокой подошве. Сначала из-за того, что был самым низким среди них, а потом приелось и представить Кая в простых кедах уже не получалось. А Бомгю тогда было пятнадцать и он сбежал из дома на три дня, а потом его нашли в Пусане и никто так и не понял, как он туда добрался, но его вернули домой из какого-то клоповника, именуемого квартирой, с татуировкой-надписью на всю грудную клетку. «Не прислоняться». Тогда Субину это показалось забавной и смешной идеей, но сейчас, когда в голове то и дело крутятся мысли лишь об одном, он неосознанно вкладывает в надпись на чужом теле совсем иной смысл. По-началу, когда Кай только появился в их компании, он от Субина не отходил. Хоть он и сблизился со всеми достаточно быстро, а со стороны казалось, что именно Тэхён — тот человек, с которым ему комфортнее больше всех остальных, он никому не доверял так сильно, как Субину. Он не смел называть своих друзей плохими людьми, но почему-то в момент, когда Кай стал больше времени проводить с Бомгю, он насторожился. Бомгю не был столь ужасным человеком, более того, он был тем, кто едва ли не больше всех нуждался в друзьях, в их постоянной поддержке и одобрении, был внимательнее остальных и настолько ранимым, что назвать его плохим было настоящим преступлением. Просто Бомгю был склонен к необдуманным и порой слишком не по возрасту взрослым поступкам и привычкам, и Субин боялся, что Кай переймет это у него. Он всегда видел в старших пример для подражания и старался быть на них похожим. Бомгю начал курить в четырнадцать, выпивать в пятнадцать, в то же время стал сбегать из дома и с периодической переменностью втягивал каждого из них в неприятности. Однажды отец позвонил Субину с работы и сказал, что перед ним в участке сидят Бомгю с Тэхёном и попросил привезти их домой. Он не рассказал их родителям в обмен на признание в том, что случилось, и оказалось, что они подрались с компанией пьяных подростков. Конечно, они оба тоже не были трезвыми. В пятнадцать лет попасться пьяными на драке и загреметь в полицейский участок — разве это хороший пример? Тэхёну тогда не досталось, а Бомгю ходил с ссадинами по всему телу и лицу еще две недели. Его посадили под домашний арест, но он сбежал в последний день, чтобы встретиться со своим другом, с которым они не были знакомы, и вернулся домой в три часа ночи не менее пьяным, чем в тот день. Домашний арест продлили еще на месяц и запретили всем им приходить к нему в гости, но Субин слышал, что тот самый друг — двадцатилетний Хёнун — его тату-мастер, — пробирался к нему ночью через окно. Он не был уверен, было ли это правдой, но предпочитал не думать об этом и надеяться, что это лишь слухи. В обычное время он просто обожал проводить дни с Бомгю. Но он умел не поддаваться на его глупые идеи, поэтому за себя не переживал, как и за Ёнджуна — тот не просто не поддавался, а вовсе их пресекал на корню, — так и за Тэхёна, который после одного раза научился держаться от проблем на расстоянии. А за Кая он переживал. Впервые что-то неладное он заметил в сентябре, через месяц после пятнадцатилетия Кая. Они вдвоем планировали съездить на пляж в единственный свободный от учебы день. Он тогда был так занят в академии, что спал по три часа в день и постоянно учился. В выходной он намеренно проснулся в восемь часов утра, снова не выспался, но все равно пребывал в хорошем расположении духа, уже представляя, как хорошо они проведут весь день вдвоем, наедине друг с другом. Он позвонил на домашний телефон в дом Хюнинов, на звонок ответила его мама и пообещала поскорее его разбудить, а потом, спустя ужасно длинных три минуты, дрожащим голосом сообщила, что Кая нет в его комнате. Субин сразу бросился в дом Бомгю. По пути он тысячу раз проклял себя за недоверие к другу, думал, что попусту тратит время и нужно звонить отцу, задержавшемуся на ночную смену, чтобы он тут же подключил все силы и нашел Кая. Он добежал до автобусной остановки, забежал в первую же маршрутку и все время поглядывал на наручные часы, будто время у него было ограничено. Переживал он понапрасну, но в тот самый день окончательно понял, что доверие к Бомгю потеряно. Он все еще остался тем же ранимым и смешливым ребенком, но теперь Субин не мог перестать видеть в нем что-то такое, что мешало ему верить. Он нашел их обоих на заднем дворе дома Бомгю, спящими на шезлонгах у бассейна, с которого уже спустили воду. Из окон дома их не было видно, иначе Бомгю бы светил очередной домашний арест и хорошая трепка от матери, и Субин сам не помнит, как тогда сдержался и не позвал его родителей, чтобы они увидели своего сына в окружении пустых пивных банок и с выпавшей из кармана шорт пачкой сигарет. Он помнит, как долго смотрел на них и как не мог решить, что делать. Сердце больно сжималось от того, что он увидел Кая в таком состоянии. Его надежды на поездку к морю тут же растаяли. Кая хотелось защитить от такого образа жизни. Бомгю в нем тогда вызывал лишь отвращение. Он молча собрал бутылки, валяющиеся вокруг, выкинул их в мусорный бак и спрятал пачку к Бомгю в карман. Он чувствовал острую необходимость уберечь их обоих от осуждения взрослых, хотя глубоко внутри боролся сам с собой. «Я могу просто постучать в дверь» — думал он. Проучить Бомгю и не дать этому повториться. По крайней мере, с Каем. Но это необъяснимое чувство беспокойства и привязанности к Бомгю пересилило, и он, закончив с уборкой, тихо разбудил его и попросил больше не втягивать Кая в неприятности. Тот, сонный и потерянный, ему кивнул. По его глазам Субин видел, что его слова всерьез никто не воспринял, но предпринял еще одну попытку. Он потряс Бомгю за плечо, глаза того резко распахнулись — кажется, он наконец окончательно проснулся. Бомгю осоловело осмотрелся по сторонам и виновато почесал затылок. Он улыбался и тихо посмеивался. — Упс, моя вина, — сказал тогда он. У Субина внутри все вскипело. Он не ожидал от себя такой злости, но он прекрасно понимал, что Бомгю знал о слабостях Кая, о том, как сильно он хочет влиться в их компанию, хотя уже много лет с ними дружил, и что он пойдет на все, лишь бы с ними сблизиться. Субину тогда показалось, что Бомгю сделал это специально, но только сейчас он понимал, что в его действиях не было никакого подтекста. Просто Бомгю — вспыльчивый, неугомонный ребенок, — не думал о последствиях и о своих поступках размышлял поверхностно. Он не придумывал способы кого-то унизить или подловить, он просто делал, что хотел, и не задумывался о том, что может кому-то навредить. Даже себе. А себе он вредил очень и очень много. Не только тогда, но и сейчас, когда ему вот-вот стукнет семнадцать и он совсем скоро окончит школу и перейдет в университет. Сосредоточенный на себе и своей успеваемости Субин забывает об этой его привычке. Он вообще забывает о том, что раньше так сильно о ком-то заботился. Что одному из людей, все еще оставшемуся в его окружении, эта забота действительно нужна. Бомгю с течением времени сильно меняется. Поначалу никто не придает его изменениям значения, а потом они становятся слишком очевидными, чтобы их игнорировать. Он отращивает волосы, меняет привычные цветные вещи на строгие темные или белые, неизменно ему большие. Начинает подводить и без того большие глаза — совсем незаметно, если не присматриваться, но Субин знает его с самого детства и легко видит перемены. Он становится замкнутым и перестает рассказывать о своих проблемах. Раньше он часто делился ими с Субином и после того, как он стал чаще втягивать Кая в неприятности, они отдалились, но рассказы о ссорах с матерью или одноклассниками в школе все еще иногда звучали на общих посиделках. Со временем он перестал говорить и об этом. Никто не знал, где Бомгю проводит время вне школы и их встреч, чем занимается после занятий, куда ездит с семьей и как у него дела дома. О новых татуировках они тоже узнают случайно, когда видят их собственными глазами. Они к тому времени уже заживают, а на вопросы — редкие и сухие, — он лишь пожимает плечами и говорит, когда их сделал. Субин думает, что это его вина. Он сам отталкивал Бомгю от себя все это время. Он винил друга во всем, в чем мог, и заявлял об этом почти открыто, когда просил его не трогать Кая или не лезть в чужие дела, когда Бомгю пытался достучаться до них. На время жизнь Бомгю стала ему совсем безразлична, а потом, когда он понял, как сильно проштрафился и попытался вернуть их дружбу в прежнее русло, стало уже поздно. Со стороны они выглядели как раньше — гуляли вчетвером, ходили в кино и часто собирались дома у Субина, где Бомгю принимал активное участие в их дискуссиях, но больше не было той обстановки, что раньше. Бомгю стал его сторониться. Раньше он брал его за руку, лез обнимать и часто ночевал в его доме. Он делился с ним мечтами и идеями — глупыми и чаще всего невоплотимыми, о которых он забывал тут же и придумывал что-то новое, — показывал свои любимые музыкальные жанры, предпочтения в которых он менял с завидной частотой и сам путался, какая музыка ему больше нравилась, и о многом советовался. О том, что у Бомгю диагностировали параноидальную шизофрению, он узнал в сентябре, спустя год после того, как диагноз был поставлен. Тогда, когда у Бомгю был самый тяжелый период его жизни, а Субин думал, что дело в переходном возрасте. Его эта новость совершенно не обрадовала, но он давно знал о том, что это за расстройство и о людях, живущих с ним полную жизнь, поэтому считал, что повел себя разумно, никак не отреагировав на эту новость. Но Бомгю после этого, кажется, отдалился еще больше. Он все так же веселился с Тэхёном и много — больше, чем раньше, — времени проводил с Ёнджуном. А с ним, Субином, иногда забывал даже поздороваться. Но Субин не обижался. Он привык к мысли, что в этом была только его вина. И все же, если Бомгю знал что-то о случившемся с Каем, как он все еще мог находиться с отцом Ёнджуна в одном помещении? Субину хотелось думать, что он просто ни о чем не догадывался. В те дни, когда учебы становилось меньше и появлялось больше времени на отдых, Субин не мог перестать корить себя. С каждым днем ему становилось почти до боли одиноко. В выходные дни он почти безвылазно сидел дома и изредка выходил на прогулку с приятелями из академии, иногда Ёнджун вытаскивал его из дома за покупками, иногда приходил Тэхён. Его дни все так же оставались забитыми общением с людьми, и он не понимал, почему это странное чувство так рвет изнутри, что хочется лезть на стену. Он уже начал мириться с тем, что Кая нет рядом — прошло много времени, и, хоть надежда не угасала, он начинал привыкать к его отсутствию. Они, наконец, проводят вместе целый день — гуляют с самого утра, идут на премьеру долгожданного фильма и позволяют себе задержаться подольше несмотря на то, что наступил понедельник. Им всем нужно на учебу, но они ее бессовестно прогуливают, и это первый раз, когда Субина не мучает тревожность от того, что он отлынивает от дел. Обычно ответственный и щепетильный к делам, им же и скинутым на собственные плечи, он отпускает себя и просто радуется прохладному сентябрьскому дню, проведенному в кругу друзей. Так сильно обрадовавшись возможности вылезти из скорлупы взрослого человека, он до последнего старается игнорировать все плохое, что видит, но в конце дня, сидя на парке в темном сквере, мысли кучей возвращаются в пустую голову. Он весь день не давал себе думать. С утра, как только почувствовал эту неловкость между всеми ними, до самого вечера, когда Тэхён с Бомгю спрятались в тени от света фонарей, а Ёнджун нервно бил себя расслабленной ладонью по бедру и смотрел на них. Пристально, как во все те минуты, стоило Бомгю куда-то отойти. Ревность, понимает он. Он все снова пропустил, думает. Так отдалился, что не заметил очевидного — напряжения между друзьями, так остро витающего в воздухе, что не увидеть его было по-настоящему сложно. Ревность со стороны Ёнджуна и ветреность — со стороны Бомгю. Но Бомгю всегда ветреный, а Ёнджун — саркастичный, самолюбивый Ёнджун, который с Бомгю умел только спорить, — так очевидно ревнует, что Субину становится даже немного смешно. Он вдруг осознает себя второстепенным персонажем собственной истории. Вот есть Бомгю, и все крутится вокруг него. Кай находит в нем пример для подражания, самый плохой из всех, что только можно представить, и доверяет ему то же, что доверил Субину. Ему казалось, что их тайны только между ними, что между ними — тихие вечера наедине и ласка, которую могут подарить друг другу только по-настоящему близкие люди. Тэхён видит в Бомгю не то друга, не то возлюбленного, не то брата — по нему сразу не скажешь. Вроде ведет себя обычно, но только с ним открывается полностью и позволяет ему то, что не позволит даже собственной семье. Семье тиранов, которой он перечит только тогда, когда в деле замешан Бомгю. Ёнджун, влюбленный в него до беспамятства. Сейчас это становится так очевидно, что стыдно думать о том, что раньше Субин этого не видел. Но у Ёнджуна в этой истории тоже роль особенная — у него влюбленность взаимная. Бомгю любит его не так, как любят друзей или семью, но и об этом Субин ни за что бы не догадался, если бы не знал наверняка. Может быть, все уже давно не так — нет уже никакой взаимности, а Бомгю устал любить Ёнджуна. С его признания прошел уже год, а за год, как выяснилось, много что поменялось. Все трое — вокруг Бомгю. И он, Субин, тоже. С самого детства, когда их познакомили родители, он привязался к этому ребенку. Десять лет дружбы растворяются по его же вине, и он не может перестать думать об этом, так впиваются в мозг воспоминания о нем. Субин вокруг Бомгю, даже сейчас, когда Ёнджун наконец решается и зовет его к себе, он думает о том, что ему следовало его опередить и провести эту ночь вместе. Вспомнить те времена, когда все было хорошо, откровенно поговорить и вернуть все на свои места. Они, в конце концов, друзья, а ему надоело грызть себя ложечкой изнутри в попытках сделать первый шаг. Может, Бомгю бы шагнул ему навстречу. Он давно забывает обо всех озвученных и нет обидах. По пути домой думает: а забыл ли Бомгю? О том, как Субин смотрел на него, вытаскивая их с Каем из каши, которую тот варил еженедельно, и о его словах и просьбах оставить Кая в покое и не трогать его. Он так очевидно заботился о нем, что совершенно забыл позаботиться о человеке, который в нем всегда нуждался. Он сжимает руку в кулаке до боли, но протрезветь не получается. Все думает и вспоминает: ему было тяжело тогда, а все, что делал Субин — защищал Кая. Он ни разу не спросил у Бомгю, все ли у него в порядке. Ни разу не посочувствовал ему и его болезни. Он думал, что Бомгю — то зло, что мешает ему с Каем жить спокойной жизнью, и ни на секунду не пытался войти в его положение. Не только не поддержал, но еще и отталкивал так долго, что теперь им неловко смотреть друг другу в глаза. По крайней мере, он надеется, что Ёнджун справится лучше, а ему остается лишь надеяться, что однажды получится сделать первый шаг. Этой ночью ему впервые за долгое время ничего не снится, а просыпается он бодрым и хорошо отдохнувшим. В академии все дается на удивление легко, в участке после работы коллега отца подсовывает ему под нос какое-то интересное дело о вооруженном нападении на ювелирный магазин и он вчитывается в отчеты до поздней ночи. Он ни о чем не думает и, кажется, напрочь забывает вчерашние переживания. Он больше не корит себя, решает начать все сначала. Пока его пожирает вина, ничего не получится — он будет делать шаги раз за разом, но продолжит отдаляться, потому что в голове все еще останутся свежи мысли о том, как он поступал. От стыда и ненависти к себе он не сможет пересилить себя. Ему требуется пять дней, чтобы заставить себя окончательно переступить через прошедший год и он, наконец, решается. В середине прошедшей недели совершается новое убийство и на посиделках Бомгю практически не говорит, но приходит даже Тэхён, и ему отчего-то греет сердце то, что они все собрались. Они говорят о Кае, и Субин допускает мысль, что этот странный друг Бомгю может быть прав, но голова забита совершенно другим. Почему-то мысль о том, что он сам признает эту ужасающую теорию, не преследует его и не вызывает никакого чувства вины. Он, наверное, даже понял бы, окажись это в самом деле Кай, и вряд ли бы осудил его. Разве что был бы по-настоящему напуган его сумасшествию. Между ними определенно все было бы не так, как раньше. В субботу вечером улицу заливает дождь. Листья на деревьях уже желтеют, падают на землю и сухим ковром шуршат под ногами, но сейчас влажные липнут на подошву ботинок вместе с грязью. Он забыл взять зонт, поэтому промокает сразу же, стоит ему выйти из-под козырька дома и переступить ворота. Узкая дорога, простилающаяся по улице, пустует. Ему бы дождаться водителя, но именно сейчас он почему-то чувствует себя невероятно уверенным в своих действиях и боится, что может передумать. Он ловит первое попавшееся такси, когда выходит на главную дорогу, называет нужный адрес и, нервно постукивая пальцами по ручке двери, старается ни о чем не думать. Водитель по его просьбе старается ехать быстрее и их заносит на резком повороте, они едва не врезаются в столб и у Субина это не вызывает ни капли испуга. Он на секунду думает: лучше бы врезались. Тогда бы не пришлось сейчас никуда ехать, верно? Но тут же выбрасывает эту глупость из головы: сам на это решился. В комнате Бомгю к его удаче виднеется слабый свет ночника. Он сверяет время с наручными часами: половина девятого. Его мама скоро пойдет спать, а отец задержится за работой часов до десяти, если они все еще придерживаются старого графика. Затем его попросят уйти домой. Он прикидывает, как лучше поступить. Так долго настраиваясь на разговор, он не готов просто уйти. Полтора часа — категорически мало и одновременно слишком много для одного-единственного «прости», которое он надеется озвучить до того, как его выставят прочь за порог, поэтому он решает действовать, как раньше. Когда-то они тайно пролезали друг к другу в дома через окна спален, а сейчас через него Бомгю сбегает по ночам, чтобы родители его не заметили. На то, чтобы решиться постучать, уходит всего секунда. Весь вечер он повторяет себе: «не отступай», и лишь поэтому стучит сразу, не дав себе передумать. Он вглядывается в темные, не освещенные светом ночника углы комнаты, и сильно удивляется, когда замечает Бомгю сидящим на полу. Он опирается спиной о стену и смотрит прямо ему в глаза, но не встает с места и даже не меняется в лице. Безразличный, до того непривычный, что хочется сбежать. Будто и не он вовсе. Бомгю кивает головой вверх и Субин догадывается, что окно открыто. Высокий рост помогает ему залезть внутрь и не выглядеть слишком глупо, но это последнее, что его волнует сейчас. Он не понимает, что происходит — почему Бомгю сжимает руки между бедрами, почему смотрит на него взглядом пустым и невидящим и почему не реагирует на его появление даже вздернутыми бровями: разве он не должен был хотя бы удивиться? — Что ты делаешь? — пробует Субин и не решается подойти ближе. Он так и остается стоять у распахнутого им же окна. В мертвой тишине комнаты звук льющего дождя и капель, бьющих по подоконнику, кажется оглушающим, — Бомгю? Бомгю все также неотрывно смотрит на него и отрицательно машет головой. Субин совсем не понимает, что он вкладывает в этот жест. Он идет вперед медленно и аккуратно, будто перед ним не человек, а дикое животное, готовое вот-вот наброситься, и почему-то именно так себя и чувствует. Беспокойство растет с каждым шагом, когда вода с очков испаряется, а глаза привыкают к полумраку комнаты. От увиденного горло сковывает как цепями, и он испуганно бросается вперед, чтобы убедиться в том, что видит, и надеется, что ему просто показалось. Вытянутые бледные ноги, не скрытые подолом широкой футболки, едва прикрывающей нижнее белье, исцарапаны — широкие полосы тянутся от кромки одежды к самым коленям. Не зажившие, где-то фиолетово-красные по краям от синяков, они выглядят до того ужасно, что Субина начинает тошнить. В некоторых местах они кровоточат — Бомгю наверняка содрал корочки с ран. — Откуда это? — он не решается прикоснуться, руки висят над бедрами в нескольких сантиметрах. В своем голосе он слышит не себя. — Поцарапался, — отвечает Бомгю Субин вскидывается: его голос — тихий и слегка хрипловатый, звучит таким расслабленным, что он теряется. Бомгю улыбается. В его улыбке боли столько, что хватит на тысячу людей. — Кто это сделал? — Субин вторит ему: говорит тихо, чтобы не напугать. В академии его учили, что с людьми нужно разговаривать в их тоне, чтобы вызвать доверие и добиться признания. — Я сам. Субин не верит. Он не верит даже своим глазам, а словам Бомгю — подавно. Он отступает и выходит из комнаты. Сердце бешено заходится в груди. В коридоре темно, но в кухне горит свет. Оттуда доносится голос разговаривающей по телефону женщины и шум воды из-под крана, поэтому он спешит: забегает в ванную, берет аптечку и настолько быстро и тихо, насколько хватает выдержки, возвращается в комнату. Он не включает основной свет. Боится. Бомгю не поменял позу за те пару минут, что Субина не было, и так и сидел полураздетый на полу в углу комнаты. Из-за незакрытого окна в помещении стало холодно. Он делал все так тихо, как только мог, лишь бы не привлечь внимание, и щелчок оконного замка показался в тишине слишком громким. В комнате витало такое напряжение, что он сам себе поражался, как еще мог хоть сколько-то трезво мыслить и как ему хватило сил держать лицо перед Бомгю, все время не отрывающего от него пустого взгляда. Даже когда он полил перекись на открытые раны, он не поморщился. Тот Бомгю, которого Субин знал, кричал от боли, даже если просто ударялся о мебель. — Ты принимаешь свои лекарства? — наугад спрашивает он и оказывается прав в своих догадках. Конечно, Бомгю их не принимает. — Почему? Субин не до конца знает, как развивается его болезнь и как с ней бороться, насколько таблетки помогают и помогают ли вообще. Сейчас он сильно корит себя за то, что не изучил этот вопрос глубже, как только узнал о болезни друга. — Я из-за них ничего не чувствую. Вот оно что, думает Субин. Неужели он правда сделал это сам? — А без них? Разве не лучше не чувствовать, чем делать такое? — он честно старается не повышать голос, но это трудно. Он смотрит на Бомгю и видит лишь его прежнюю оболочку, но глаза — стеклянные, будто сам он из этой оболочки пропал. Всего пять дней назад Бомгю весело смеялся, спорил с Тэхёном и радостный ушел к Ёнджуну домой, а теперь на его месте сидел кто-то другой. В его домашней футболке, в его комнате, с его телом и голосом, но Субин не мог поверить, что это был он. Ни за что. — Разве можно не чувствовать и любить? — спустя долгую минуту отвечает он. Субин уже заканчивает с перевязкой: заклеивает бинты пластырем по всей длине царапин и выдыхает, когда синяки и кровоподтеки исчезают из поля зрения. — Ты сделал это, чтобы проверить, что ты почувствуешь? — спрашивает он и совсем не надеется на честный ответ, но Бомгю все же кивает, — Когда? — Во вторник. На следующий день после его ночевки у Ёнджуна. — Ты ничего не чувствовал к Ёнджуну? Поэтому ты перестал их принимать? Бомгю снова кивнул. В его взгляд по каплям возвращалось что-то живое, и Субин наделся, что ему это не чудится. Он, наконец, немного расслабился, ссутулил спину и прижал колени к груди. В его глазах он видел не то безразличие, не то смирение. Субину теперь не было видно его губ — носом Бомгю уткнулся в колени, — но во взгляде — внимательном и пробирающем до мурашек, — он вдруг увидел улыбку. — Ты пришел, чтобы снова меня отругать? Субин устало опирается спиной о изножье кровати и откидывает голову на мягкий матрас. Ему немного жутко от того, что Бомгю озвучивает именно ту причину их разлада, которую для себя Субин вынес главной, но он тут же понимает, что других причин и не было. — Вообще-то извиниться, — от того, насколько выгнулась шея, немного трудно говорить и он неосознанно повышает голос. — Извиниться? Зачем? Субин жмет плечами. Ему не нравится реакция Бомгю, но он ее понимает: он и не должен был кидаться в его распростертые объятия только лишь после этих слов. — Я устал, — честно признается он. Пока есть шанс, старается поделиться всеми своими переживаниями, потому что искренне хочет, чтобы Бомгю о них знал: — Я вел себя как полный придурок и забыл о тебе. Я не должен был так к тебе относиться. Я старше и должен был заметить, что у тебя что-то происходит, а вместо этого винил тебя в переменах Кая. Бомгю молча смотрит в пол и продолжает прижимать к груди колени. Он выглядит таким маленьким сейчас — совсем ребенком, которого стоит лишь обнять, чтобы ему стало лучше, но Субин не решается. Он не знает, есть ли у него право даже просто прикасаться к нему. — Но ты же знаешь, почему Кай все это делал вместе со мной? — он не шевелит головой, и оттого взгляд, резко направленный на него, кажется слегка пугающим в полумраке комнаты, — Ты сам вчера сказал, что знаешь о нем больше. Тогда почему ты не мог связать два настолько очевидных факта в один? Субин пожимает плечами. Честно говоря, он и после всего случившегося не пытался этого сделать. — Когда ты узнал? — спрашивает Бомгю. Он не говорит, о чем именно, но это слишком очевидно. — За сутки до того, как он пропал. А ты? Бомгю снова смотрит в пол и ногтем ковыряет корочку на незамеченной Субином царапине на лодыжке. — Перед днем рождения Тэхёна. Субина осеняет. — В тот же день, когда все произошло? — он едва не соскакивает с места, успевает вовремя себя одернуть. Не понимает, что чувствует, но рад, что в нем нет ни злости, ни ревности, — Он сразу к тебе пошел? Бомгю кивает и рассказывает, как Кай постучал в его окно так же, как минутами ранее сделал Субин, и что он был почти раздетым, помятым и ужасно подавленным. Когда рассказывает про то, как они еле натянули на него толстовку, он слегка улыбается: — Когда он успел так вымахать? Раньше нашу одежду только так таскал, а сейчас… Из лодыжки мелкими каплями идет кровь, но он продолжает ее ковырять. Субин не сдерживается, хватает его за запястье и тут же одергивает руку. Ему кажется, что он сделал что-то непозволительное и ненужное, и оттого чувство безысходности накрывает его. Ужасно больно осознавать, что даже прикоснуться к Бомгю ему страшно — к тому самому человеку, который с ним рос и все ему доверял. Раньше они спали вместе в одной кровати, а сейчас даже холод его кожи кажется чужим и странным. — Ты же знаешь, кто это сделал, да? — он задает тот вопрос, который Субин не решался озвучить, и от этого становится немного легче. Он кивает, — Как странно. Я говорил вам, а меня никто не слушал. Субин даже радуется, что Бомгю это озвучивает. Ему нравится, что в их медленном и тихом разговоре он не боится сказать горькую правду об их к нему отношении, будто хочет, чтобы он принял свою вину и показал, что испытывает сожаление. — Прости. Я не должен был тебя затыкать тогда. — Только тогда? Бомгю понимает голову и укладывает на колени подбородок. Он вскинул брови и слегка улыбнулся — в его улыбке Субин увидел всю ту боль, что нельзя было озвучить словами. — Мне за многое стоит извиниться. Весь последний год я вел себя ужасно, ты этого не заслужил. Дождь, наконец, затихает, и теперь Субин слышит даже чужое дыхание. Его больше не пугает пустой взгляд человека напротив, он начинает привыкать. Ему не страшны царапины на его ногах и слабая улыбка, так неправильно натянутая на уставшее лицо. Но ему все ужасно трудно заставить себя хотя бы подсесть ближе, чтобы Бомгю как раньше оперся головой на его плечо и взял за руку, как сильно любил делать когда-то. — Хочешь посмотреть мою новую татуировку? — внезапно спрашивает Бомгю, когда Субин думает, что на этом их разговор сейчас закончится. Он рад, действительно рад. Никогда не мог подумать, что такое простое предложение отдастся чем-то теплым внутри, что станет сразу легче. Он кивает и наблюдает за тем, как Бомгю снова вытягивает ноги и оттягивает ворот просторной футболки вниз. Прямо над давней «не прислоняться» красуется свежая, еще не зажившая «Loser», и он сразу понимает, что она означает. Вкупе с Ёнджуновой «Lover» — та самая надпись на гипсе Кая, которую он усердно исправлял красным маркером целых два раза. Как же он скучает по тем временам. — Нравится? Субин кивает. На лице Бомгю расцветает широкая улыбка. Ему нравится слово «расцветает», потому что только так он может ее описать — его лицо будто сияет в слабом освещении настольной лампы с другой стороны комнаты. Атмосфера слегка разбавляется от прежнего напряжения, и, хоть сейчас все еще сложно сказать, что все стало вмиг хорошо, Субин все же решается подсесть к Бомгю ближе и взять его за руку. Холодная кожа остужает его горячую — он сразу расслабляется. Ему привычно, как раньше, и он так сильно хочет, чтобы эта история закончилась на хорошей ноте, что решает не просто плыть по течению, а приложить все силы, чтобы так и произошло.