заголовок

Действительно сложно определить, в какой момент все идет наперекосяк. Он вообще с трудом вспоминает моменты, когда был по-настоящему счастлив и никакие мысли и воспоминания не отвлекали его от этого странного, окрыляющего чувства. Счастливым он казался себе свободным, а потом он переступал порог семейного дома и все заканчивалось. Плохая оценка, нарушение комендантского часа, неубранная на полку книга, помятый ворот школьной формы. Или соседка, увидевшая его в компании Бомгю. Наказание — всегда одно. После него синяки на спине, два часа занятий на пианино без единого перерыва на туалет или на утоление жажды — ему не позволялось вставать с банкетки ни на секунду, пока не прозвенит таймер на наручных часах отца. Ему шестнадцать и он разбит, сломлен и одинок. В компании друзей — Субина, Ёнджуна, Бомгю, — он не чувствует себя так, словно кто-то протыкает его внутренние органы, но их присутствие в жизни не вечное, и это ранит сильнее розгов и ругательств матери. Она говорит: — Мы тебя таким не воспитывали! — и кидает ему в лицо увесистую книгу. Он не сразу понимает, в чем дело, сжимается на полу в клубок и пытается увернуться от острого корешка, бьющего его то по голове, то по плечам, — Как ты посмел? Мы вложили в тебя все силы, потратили столько времени! Ее слова — как ушат холодной воды. Для нее забота о сыне — трата времени. Для него любовь к матери — аксиома. Но в этот день он, кажется, перестает считать ее обязательной. В их семье отношения потребительские: с него — слушаться и выполнять все указания, с них — поощрять отсутствием нареканий и избиений. А еще с него — скрывать фотокарточку с надписью, которую он использовал как закладку в той книге, и стараться не попадаться никому на глаза в компании Бомгю. Они прячутся в тени высоких книжных полок городской библиотеки после дополнительных занятий. У Тэхёна три часа до возвращения домой, но в этот раз идти туда не страшно. Родители уехали в один из филиалов торгового центра за город, ему нужно было лишь снять дом с сигнализации вовремя и засветиться перед камерой видеонаблюдения в своей комнате за домашним заданием, и тогда все будет в порядке. Он уже прочитал всю заданную на выходные литературу, сидеть в библиотеке не было надобности, просто Бомгю в очередной раз оттянул все до самого конца и почти потребовал его присутствия рядом. Из небольшого окна под потолком едва пробивался солнечный свет. Под тусклой лампой, единственной на рабочий стол, уже начинали болеть глаза. Он забыл дома очки, за весь день устал и вспотел от летней жары, внезапно ударившей после сезона дождей, и хотел домой под кондиционер, но почему-то не мог заставить себя уйти. Ему нравилось общество Бомгю — дурачливого, неусидчивого Бомгю, который то и дело вслух комментировал прочитанное и отвлекал его от собственной книги. Он эмоционально зачитывал строки, сопровождал свой рассказ жестами и один раз чуть не ударил его по лицу локтем. Но и это Тэхёна мало волновало. Рядом с Бомгю он будто становился другим человеком. Он не боялся проявлять эмоции, которые дома были под замком, не страшился лишний раз к нему прикоснуться, обнять или взять за руку. Одинокий, не чувствующий человеческого тепла, рядом с ним он почти расцветал. Его тошнило от этого сравнения, но в момент, когда он ощущал это, он становился по-настоящему счастливым. Потом, дома, он будет винить себя за эти чувства, но не сейчас, когда Бомгю рядом и так ему улыбается. — Пойдем потом за кофе? — Бомгю слишком быстро перелистывает очередную страницу - Тэхён знает, что он читает невнимательно и пропускает половину текста, — и поднимает на него голову. На его лице — широкая улыбка, а отросшие волосы лезут в глаза. Тэхёну просто невероятно сильно нравится его прическа. Он заправляет длинную прядь за чужое ухо и кончиком пальца сдвигает челку с глаз, кивает. — Куда пойдем? — книга, на которой он безуспешно пытался сосредоточиться, больше не кажется ему такой интересной. Бомгю опирается подбородком об руку и, немного наклонив голову, пожимает плечами. — Куда-нибудь, без разницы. Тэхён готов был пойти с ним хоть на край света и совершенно не боялся себе в этом признаться. Винить себя за излишние чувства он будет позже, а пока он наслаждается. Два часа и сорок минут пролетят незаметно, и он уже готовится к тому, как быстро пройдет это время и как потом будет перебирать в голове все взгляды и жесты, а перед сном обдумает все снова и уснет с неспокойным сердцем и волнением, что все снова вскроется. Родители ведь уже забыли или просто думают, что он образумился. Им не нужно знать, какие мысли посещают его голову — нездоровую, абсолютно больную. Тэхён не сразу замечает залетевшую в библиотеку через приоткрытое окошко ласточку. Лишь когда она садится на другой конец длинного стола и начинает чирикать, он отвлекается от Бомгю. Его завораживают птицы. Они кажутся ему интересными, и их свобода — непостижимой. Он тоже мечтает летать в небе, следуя ветру, залетать в здания и кружить над высокими книжными стеллажами, привлекая к себе внимание людей. Внимание — восхищение, с которым он наблюдает за тем, как птица мелкими шажочками передвигается по лакированной дощатой поверхности и подступает немного ближе, будто с интересом наблюдая в ответ. Через секунду в нее летит круглый металлический шарик, а Бомгю убирает рогатку в свой рюкзак и чересчур довольно улыбается. Птица почти падает со стола, но взмывает в воздух над самым полом и вылетает из окошка. У Тэхёна чешутся расцарапанные руки под тканью легкой кофты, и он прячет их под стол, стараясь не смотреть на довольного Бомгю. Таким он его слишком сильно пугает и приводит в искреннее замешательство. Он привык к переменчивому настроению Бомгю. Еще вчера он веселился и предлагал им всевозможные глупости — сесть на поезд и уехать в другую часть страны, остаться там на неделю и отключить телефоны, чтобы никто не нашел их, — а сегодня молча идет по левую руку и безучастно слушает их разговоры. Обеспокоенные Субин и Ёнджун все пытаются понять, что с ним происходит, но Бомгю отмахивается: не выспался. Тэхён знает, что дело совсем не в этом, но молчит тоже. Их ставшие редкими прогулки не могут испортиться лишь потому, что у кого-то плохое настроение. Он не позволяет остальным заскучать, рассказывает произошедшие с ним за последнюю неделю истории и слегка их приукрашивает. Им не будет весело слушать о его поездках с родителями, если он расскажет все как есть: о гнетущем молчании в семейной машине, о молчаливом осуждении и о просьбах держаться молча, чтобы не мешать взрослым. По крайней мере, никто ни о чем не догадывается, а ему удается развеселить Бомгю и еще на один вечер окрасить чужое лицо довольной, веселой улыбкой. Происходящее изо дня в день давит на плечи тяжелым грузом. Он понимает, что все больше замыкается в себе, и старается найти больше поводов не возвращаться домой как можно дольше, лишь бы было проще дышать. Он выбился из сил, устал так сильно, что лезть на стену ради одобрения уже ослабли руки — не получается хвататься за выступы, из-за чего он то и дело соскальзывает и возвращается к начальной точке, на которой осуждения и набатом бьющее: — Ты меня разочаровал, — от матери, возвышающейся над ним, как великан над мышонком. Он смотрит на нее как снизу вверх, хотя давно ее перерос, и скрючивается в комок, когда видит, как сжимается в кулак ее аккуратная ладонь. На ней выступают вены от напряжения, а лицо женщины краснеет, но она себя сдерживает. У сына завтра занятия по плаванию, нужно держать себя в руках. Она выходит из комнаты с громким хлопком двери и щелкает замком — он заперт. Его комната на третьем этаже их огромного дома. Ему не выбраться ни по связанным простыням, ни по стене, только прыжком. И он думает об этом, когда высовывается из окна и смотрит на вымощенную камнем подъездную дорожку. Ему лучше бы умереть, если он решится сделать этот шаг, иначе за такую вольность и желание лишить себя жизни его непременно упекут в психиатрическую клинику — непременно частную, чтобы не позорить имя уважаемой и знаменитой семьи. Вибрация телефона в кармане отвлекает его, он вдруг осознает, как кружится земля перед глазами и как темнеет в глазах от высоты. Он отшатывается назад и пугается сам себя. Звонит Бомгю — им разговаривать запрещено. Если родители вспомнят про то, что не забрали телефон, он останется без связи до следующего утра. Но, если он не ответит, тот непременно станет звонить на домашний, и тогда им обоим несдобровать. Он нажимает на зеленую клавишу трясущимися руками и полушепотом обещает перезвонить, заранее зная, что не сделает этого. Я трус, думает он. Настоящий, последний трус. Потому что только трус не осмелится перечить родителям, делающим из него марионетку, и только трус не сможет заставить себя попросить не звонить ему больше. Ему хватает месяца, чтобы убедить себя в отвратности и неправильности своих чувств. Вместе с неприязнью приходит самоуничижение. Иногда он думает, что все это глупости и ему не запрещено любить — всем можно, почему нельзя ему? — и в эти моменты он старается ущипнуть себя посильнее. Теперь чувства и проявления непослушания и своеволия ассоциируются у него лишь с болью, и он почему-то доволен результатом. Он думает о Бомгю и бьет себя по ладони металлической линейкой, пока не начинает тошнить, а потом долго плачет в углу кровати от отвращения к самому себе. Он думает о чужих руках и тонких бледных пальцах, о том, как эти пальцы переплетаются с его и как Бомгю улыбнется, как никому другому, а только ему, и дергает себя за волосы. Тошнота подкатывает к горлу. Он вспоминает, как ощущается чужая кожа под его руками, какой нежной и мягкой она кажется, когда Тэхён проводит по его щеке или щекочет под футболкой, и сжимает губы зубами до крови. Ему больно, но больнее всего, когда он вспоминает, как ощущается на нем чужой вес, когда Бомгю сидит на его коленях — всего лишь в шутку, но и этого хватает мозгу, чтобы запечатлеть эту картину и это чувство в голове, — и как он обвивает его шею руками, прижимаясь спереди, и так нестерпимо хочется взять в руки что-то острое и провести по коже, чтобы боль отрезвила. Он не хочет вспоминать и думать об этом. он хочет быть нормальным, как другие парни, которые не смотрят на своих друзей так, как смотрит он. Он хочет быть любимым, и ему кажется, что этой любви он не заслуживает. — Я вот думаю, — они собираются в доме Бомгю, пока никого из его родителей нет дома, — Что хочу кое-что сделать. Он крутит в руках красную губную помаду. Щелкает ее колпачком и то и дело выкручивает ее так, чтобы показался весь цвет. — Что? Тэхён давно научился делать вид полного безразличия, но с Бомгю ему сложно даже сдерживать улыбку. Поэтому он и улыбается, словно дурак, когда поднимает на друга глаза и отвлекается от рисования бессмысленных фигур на полях чужой тетради. Бомгю лишь молча улыбается ему в ответ и быстро соскакивает с кресла. Он бежит к большому зеркалу гостинной, всматривается в свое лицо и подносит помаду к губам. К горлу Тэхёна подкатывает тошнота. С каждым движением его руки, с каждым неаккуратным мазком он старается держаться, но рука непроизвольно оттягивает резинку на запястье и отпускает. Ему больно, но он вопреки боли смотрит, как ярко накрашенные губы растягиваются в очередной улыбке, а Бомгю красуется перед зеркалом, поворачивается к нему и забавно позирует и изгибается. — Мне идет? — он пародирует девичий голос, имитирует модельную походку и падает на прежнее место в кресло, закидывая ногу на ногу. Его широкие шорты становятся похожи на юбку, а белая блузка с широкими рукавами дополняет образ, как если бы он действительно был девушкой. Тэхён сглатывает. У него внутри все трясется от смешанных чувств. Он знает, что это неправильно. Бомгю — тоже неправильный. Мужчинам нельзя красить губы и носить такие блузки. Он тянется рукой к его губам и большим пальцем смазывает помаду. — Не делай так больше, — и возвращается к тетради. Цифры растекаются перед глазами из-за подступающих слез, и он быстро смахивает их, пока Бомгю потерянно смотрит на него и не шевелится. Они оба замолкают и не решаются сказать больше ни слова. Он не знает, что Бомгю чувствует, но точно знает, что то, как сжимается сердце в грудной клетке и как ком в горле давит — не нормально. Ему нужно злиться на друга за непозволительные для мужчины вещи, а он злится на себя из-за того, что эти вещи ему нравятся. Он бьет себя резинкой по запястью и честно старается доделать задание, но не справляется и решает просто делать вид, что решает уравнения. До конца дня они не обмениваются ни словом. Ёнджун носит в ухе сережку, у Субина челка закреплена розовой заколкой, Бомгю красит ногти на правой руке в черный, а Тэхён сходит с ума и разрывается между тем, чтобы уйти домой или просто сделать вид, будто ничего не происходит. Потому что, действительно, ничего не происходит — Ёнджун всегда любил украшения, Субину всегда мешалась челка, а Бомгю всегда делал со своей внешностью странные вещи. Но почему раньше ему это казалось обыденным, а сейчас — почти противным? Они идут рука об руку по пляжу в поисках тихого местечка, где не будет людей и волн, в этот ветреный день разбушевавшихся особенно сильно. Корзинка в руках Бомгю трясется из стороны в сторону, еда в ней, должно быть, уже превратилась в одну сплошную кашу, но это никого не волнует. Никто не смотрит на мелочи. Тэхён изучает их, не сумев отвлечься, и корит себя за то, что совершенно не понимает, о чем они разговаривают. Их голоса белым шумом проносятся мимо ушей, он честно старается вслушаться, но все смотрит на корзинку и с пустой головой следует за друзьями. В месте, которое они выбрали, тихо и безлюдно. Совсем рядом песок переходит в траву, повсюду валяются бревна и сломанные ветки с нависающих над ними зеленых деревьев, и солнце прячется за тучами. По прогнозу говорили, что дождя сегодня не предвидится, но Тэхёну отчего-то сильно хочется, чтобы все залило водой и они скорее вернулись домой. — Я обязан поплавать, — Бомгю снова стал воодушевленным и заведенным. Он бросил корзинку на песок и, не переобуваясь из новых белых кроссовок, подбежал к самому берегу. Вода мелкими волнами топила его ноги, пока он стоял, раскинув руки в стороны и подставляя лицо редкому солнцу, показывающемуся сквозь тучи. — Холодно, чтобы плавать, — возразил Субин. Тэхён отчего-то ему был благодарен. За непроявленную им самим заботу или за сказанные слова, которые он сказать боялся. — Вода за один день не остывает, — Бомгю засмеялся. Он всегда видел повод для улыбок и смеха там, где его даже не было. Он скинул кроссовки, пнул их в сторону друзей и одним попал по ноге Ёнджуна — тот возмутился и сорвался с места вместе с клетчатым пледом в руках, который до этого пытался постелить. Бомгю не сразу его заметил, но когда увидел, отскочил в сторону в последний момент и Ёнджун по инерции до полной остановки проскользнул по мокрому песку в самую воду. Он остановился и развернулся — Бомгю все смеялся, к смеху подключился и Субин. Тэхён смог выдавить из себя лишь улыбку. Он наблюдал за их беготней без интереса, как за догонялками двух детей, старался помочь Субину устроить импровизированный стол и не смотреть. Отвернулся, сел спиной к воде — смех и крики доносились сзади, а он щелкал себя резинкой по запястью и выдыхал. Ёнджун поймал Бомгю с победным смехом, уронил его в воду и полетел следом. Они упали в обнимку и пролежали так еще минуту, пока вода заливалась в уши и нос. Тэхён хотел, чтобы они остались там, вне зоны его видимости. — Поплавал? — Субин потрепал их по головам обеими руками, капли с волос попали на Тэхёна. Он смахнул их и опустил голову к корзинке. Не смотри, повторял себе. Почти просил и умолял, а потом снова поднимал взгляд и наблюдал, как Бомгю зачесывает пятерней мокрую челку и как сквозь его белую полупрозрачную из-за воды футболку виднеется черное «не прислоняться», как напоминание, что это — недопустимо и неправильно, и ему впервые искренне нравится эта татуировка. Они планировали отдохнуть, и Тэхёну постоянно приходилось напоминать себе об этом. Отдых ведь не значил кучу мыслей, боль от резинки на запястье и попытки отвести от друга взгляд. О том, что Бомгю — его друг, ему тоже приходилось себе напоминать. Он смотрел на него, мокрого от пят до кончиков волос, и на такого же мокрого Ёнджуна с искренней завистью и заставлял себя отворачиваться каждый раз, стоило взгляду упасть к татуировке. «Не прислоняться», повторял он, как мантру. Субин о чем-то рассказывал, а Тэхён его совсем не слышал. Он наблюдал за тем, как Бомгю и Ёнджун — они тоже просто друзья, убеждал себя он, — берутся за руки, опираются на плечи друг друга, греются у костра под одним пледом и подают друг другу еду с разных сторон импровизированного стола. Просто друзья, говорил он, и все думал — еще пару минут, и они снова повздорят и начнут бегать друг за другом. Вероятнее всего, зачинщиком станет Бомгю — это всегда Бомгю, — и Ёнджун так на него разозлится, что снова уронит в воду, и футболка снова станет просвечивать надпись, а Тэхён снова будет отводить взгляд. На запястье под резинкой кожа становилась красно-фиолетовой от того, как часто он себя по ней бьет. — Вечером костер будет лучше, — он краем уха уловил голос Субина и заставил себя сосредоточиться на разговоре. В последнее время он совсем разучился слушать, — Хён, взял с собой гитару? Ёнджун с набитым ягодами ртом кивнул, прожевал и собирался что-то сказать, когда Бомгю подсунул ему крупную клубнику. Они обменялись взглядами — смешливым и рассерженным, и Бомгю прилетел подзатыльник. Легкий, но Тэхён неосознанно сжал ладонь в кулак, чтобы не сорваться и не ударить Ёнджуна. Глупо, думал он, это все — дружеское. — Взял, — прожевав, ответил Ёнджун, и кивнул снова в подтверждение. Вода успокоилась — успокоился и Тэхён. Он не заметил, как стих ветер и на небе сквозь серые тучи стало пробиваться солнце. Слабое совсем, оно едва освещало их скрытое тенью ветвей огромного дерева место, и ему это нравилось. В этом спокойствии и размеренных беседах с друзьями он чувствовал себя чуточку лучше и стал забывать о резинке на запястье, о душащем чувстве ненависти и отвращения к себе и даже о родителях, с которыми он почти поссорился перед поездкой на море. Они не хотели его пускать и ему пришлось пересказать отцу всю прочитанную книгу, заданную им самим сыну для «саморазвития». Сейчас он лежал на спине, смотрел в серое небо и отслеживал взглядом пробивающиеся лучи, слушал размеренное пение Субина и наслаждался умиротворением. Он не хотел, чтобы этот день заканчивался. Ёнджун и Бомгю сидели на бревне у самой воды и о чем-то разговаривали, не обращая внимания на них. Они не смотрели друг на друга — Тэхён наблюдал за тем, куда падали их взгляды, все пытаясь найти, что так сильно заинтересовало их на горизонте, но так и не смог. В тишине, в шелесте листьев раскатистого клена, в мирном шуме бушующих волн он засыпал. На расстеленном клетчатом пледе стояло пять одноразовых тарелок, придавленных наполненными до краев стаканами с соком. Одна из них оставалась чистой. Она стояла на краю пледа и это место никто не занимал. Когда стало вечереть, тучи окончательно рассеялись. Закатное солнце слепило, и он лишь силой воли не смотрел на Бомгю. Весь день ему удавалось держаться и сейчас, когда все они — и смеющийся Ёнджун, и улыбающийся ему в ответ Субин, и Бомгю, кривляющийся и передразнивающий Ёнджуна, были похожи на произведение искусства. От розово-оранжевого света длинные черные волосы светились, а лицо — бледное, совсем не загоревшее за лето, — красиво переливалось яркими оттенками. Они не были скрыты тенью дерева от заката. Тэхён почти откровенно любовался. Блестящими глазами, широкой улыбкой и губами, на которых то и дело представлял смазанную до щеки красную помаду и гримасу обиды и разочарования. — Костер тухнет, — заметил Субин, стоило им замолчать. Он сам ушел за сухими ветками и валявшимися тут и там бреванами, по одному скидывая их в общую кучу рядом с костром, непроизвольно оставив Тэхёна третий лишним. По крайней мере, он сам ощущал себя именно так. Потому что Ёнджун и Бомгю переплели пальцы и улыбались друг другу, слово были так крепко и искренне влюблены, что даже Тэхён в это поверил. Ёнджун взял в руки гитару. Его голос — тихий и расслабленный, — навевал сонливость. Им всем нравилось, как он пел, и в моменты, когда новая придуманная им самим мелодия отбивалась от струн, а хрипловатый голос выговаривал слова любви и ненависти его выдуманного текста, они слушали, замерев на месте. Не решались даже пошевелиться, так боялись нарушить этот редкий момент чужой славы. День заканчивался, а Тэхён ненавидел наступающую ночь и звезды, поднявшиеся в небо. Ненавидел всем сердцем и душой, но все равно рассматривал созвездия и пытался продлить этот момент так долго и упорно, что сам не заметил, как все вокруг замолчало. Субин и Бомгю захлопали, ему тоже стоило, но он не смог заставить себя даже посмотреть в их сторону. Он лежал, раскинув руки, и вслушивался в тишину. И он совсем не был удивлен, когда на смену глубокой и искренней песне пришло нелепое брынчание и смешливый голос, пародирующей новую песню Чжу Хён Ми из комедийного шоу, и когда все засмеялись и он засмеяться тоже, но лишь за компанию, потому что испытывал лишь раздражение и досаду. Он знал, что излитые в песне Ёнджуна чувства любви и ненависти предназначались Бомгю. Он бы и сам исполнил эту песню, будь у него воля и немного смелости, чтобы произнести это слова в слух или — что еще хуже, — перенести их на бумагу. — Собираться надо, — он хотел прервать чужое пение любыми способами. То, что Бомгю мог так просто смеяться, когда он — Тэхён, — изнутри умирал, разозлило его. Эгоистично и неправильно. Бомгю не прерывался ни на секунду, и Тэхён сорвался. Он подскочил, не помня себя, и перед тем, как гитара стлела в затухающем костре, никто не произнес ни слова. Все замерли, и он тоже. Удавленный собственными словами и поступком, ненавидящий себя все больше и больше. Теперь идея шагнуть с пугающей высоты третьего этажа на подьездную дорогу казалась не такой плохой, как раньше, и теперь ему оставалось надеяться, что в момент отчаяния никто не отвлечет его звонком. Он купил новую гитару Ёнджуну — на мог не, — но чужое доверие восстановить, кажется, больше не смог. Они говорили, что все в порядке, и он тысячу раз просил прощения, но по-прежнему уже никогда не было. Они избегали его взгляда и присутствия, напрягались и старались сделать вид, что ничего не случилось. Он видел это и ценил, но сам себя простить не мог. Казалось, они неосознанно отвернулись от него, и даже Кай, которого не было с ними ни в тот день, ни после, ненавидел его. Кроме Бомгю, потому что Бомгю привязался к нему, кажется, еще сильнее, и от этого становилось совсем немного легче. Двоим разбитым людям сложно быть вместе, но теперь у него появилась призрачная почти надежда на то, что у них тоже однажды все получится. И пусть ради этого придется искалечить себя от слепой ненависти, он готов на все.