Оловянный солдатик.

К сожалению выспаться или хотя бы поспать пару часов кряду у Кёнига не получилось, сказка вновь отзывалась в голове нехорошими ассоциациями. Беспаспортным Трабер не был, но вот «крыс» желающих потопить его «бумажный кораблик» было предостаточно. «Лишь бы финал у этой «сказки» был счастливый, ну или хотя бы без летального исхода!» — подумал Кёниг, предъявляя документы очередному лейтенантику на пропускной в Хансбурге. Да по идее они могли избегать этого, объезжая города седьмой дорогой, но тут был риск нарваться на патрули военной полиции, а они байку про служанку родственницы у которой всё сгорело вряд ли клюнули бы. Да и если бы и клюнули, это бы заняло слишком много времени. Города империи в военное время можно было пройти насквозь менее чем за пол часа. Автопоток иссяк, да и многие города невдалеке от столицы представляли собой жалкое зрелище. Чтобы объехать их по дуге требовались лишние часа три-четыре. Этого времени у Трабера не было. — Какой ужас, как тут люди живут? — удивлялась прима, испуганно глядя в окно, её тонкие брови поднимались всё выше и выше, дыхание участилось. — А вот так, потихоньку — от бомбёжки к бомбёжке! — едко ответил Кёниг, он предпочитал смотреть на носки выкупленных из ломбарда сапог. Пейзажи за окном он знал как пять пальцев — пустые мёртвые зимние улицы, редкие прохожие, закрытые витрины и заколоченные окна. Правда самым страшным было не это, нет, страшнее пустоты были скелеты старой жизни, обгоревшие, занесённые снегом, лежащие в руинах, остовы зданий-кораблей. Глядя на них слёзы сами наворачивались на глаза, а ведь когда-то в них счастливыми семьями жили люди… нет оберст не смотрел на этот пейзаж, не хотел показать слабость и вспоминать о чёртовом семьдесят втором. — Кошмар… — тихо проговорила Бенкендорф и, внезапно наклонившись вперёд, оказалась головой прямо у плеча Трабера, в глазах её был наивный детский вопрос, который она не преминула задать: — Что же наша армия не может сбивать их самолёты? — Не может, — цинично отчеканил Кёниг и с злостью добавил: — Фройляйн, я думал Его Превосходительство посвящает вас в происходящее! Сердце Трабера дрогнуло, в её взгляде больше не было отвращения и ненависти, она, невинно вздёрнув брови, без чопорности прошептала: — Фрици никогда не говорил со мной о службе… — Тем лучше, теперь сами всё увидите! Война штука такая… — упиваться злорадством Трабер не собирался, но почему-то только оно и приходило в голову, в чёртову уставшую, невыспавшуюся, наполненную волнением и ответственностью голову. Спина болела, ноги затекли, с каждой минутой то что оберст был готов отдать за простую кровать и дрянное кофе из жёлудей, становилось всё больше и больше, а дорога лежавшая перед ними, всё не кончалась, и не кончалась. — Вы хам, — коротко констатировала прима и, вернувшись на место, вновь прилепилась к окну. Нет всё-таки что-то человеческое в этой кукле осталось, Трабер в зеркало видел как дрожат губы балерины, на краешках глаз были слёзы. «Чувствительная», — возможно это и привлекло в ней фельдмаршала, эта искренность, эта эмоциональность. Трабер помотал головой, он не желал думать по каким признакам престарелый начальник выбирает пассий, не желал и не собирался сам понять за что вообще возможно полюбить такую особу. «Надо было Эльзу брать, она бы усмирила эту приму!» — мысль обдала теплом и сожалением. Да с адъютантом было и надежнее, и интереснее. «Я бы пустил эту стерву на переднее сиденье, а сам бы облокотился на плечо обер-лейтенанта на заднем и тихо уснул», — от мечтаний Кёнига отвлёк голос ординарца. — У нас на хвосте два автомобиля, — коротко отчеканил Курт, как он заметил в пурге эти четыре окружности фар Кёниг не знал, просто доверял ему больше себя. — Сбросим их на Карловом мосту, — коротко отчеканил Кёниг, поднимая глаза от сапог на лобовое стекло. Старенький Хансбург он отлично помнил с юности, сюда до войны стремились все столичные жители, к чистой реке через которую перекинулся красивой дугой каменный мост в честь великого императора. Какие тут были цветастые праздники и карнавалы. День пива. Трабер, помотав головой, прогнал дурацкие сентиментальные воспоминания, всё это сожрала война. — Нас преследуют? — заволновалась Хельга, вновь наклонившись вперёд. Трабер успокаивающе помотал головой и холодно ответил: — Как видите, но мы от них оторвёмся, мост старый и по нему может проехать только одна машина, после же моста мы скроемся в буране! Погода благоволит вашему побегу… Бенкендорф обернулась к окну и с страхом обнаружила в стене из снега две пары фар преследовавших машину. Прима задрожала и, обхватив голову, прижалась к сиденью. Трабер же не паниковал, он знал, что во-первых, они точно оторвутся, а во-вторых, что им собственно ничего не грозит. В черте города везде были военные патрули, а вне бесконечная дорога. Ну догонят их подручные маршала Ульбрехта и что? У него задание, а попутчица снабжена легендой, кому они в глухой провинции смогут доказать что он похитил приму императорского балета? Марку покажут и сверять будут? «Это не серьёзно!» — про себя откомментировал Трабер, радуясь ухудшающейся погоде, фары пробивавшие путь сквозь густой снегопад едва ли освещали дорогу, которая в этом белом маскараде снежинок сливалась с остальным. — Да успокойтесь вы, всё будет хорошо! — раздражённо заметил Трабер, когда всхлипывания и дрожь примы начали выводить его из себя. Они как раз подъехали к мосту, оберст быстро открыл окно и, показав пропуск, шепнул что-то на ухо очередному синему лейтенантику. Тот, опешив, вытянулся и, салютовав, поднял шлагбаум. — Ну всё, догонялки кончились, — отчеканил Кёниг, глядя в зеркало, как у самого моста останавливается машина преследователей, как офицер подзывает солдат, как они окружают авто и взводят винтовки. — Что вы ему сказали? — ужаснулась Хельга, тоже следившая за происходящим. Кёниг откинулся на спинку сидения и, расслабленно улыбнувшись, сказал: — Сказал правду, нас ведь преследуют аж две машины, при том что я кадровый офицер штаба, с важной миссией связанной с гумантиркой, подозрительно не правда ли? В глазах примы окончательно исчезло пренебрежение, она благодарно посмотрела на оберста, он, увидев этот взгляд в зеркале, безразлично пожал плечами. Оберст просто выполнил свой долг перед фельдмаршалом. Преследователи получили кучу неприятностей, а они покидали город с чистой совестью. На просторах имперских дорог в снегопад найти их будет просто невозможно. — Срежем через Корхсер, — после выездного шлагбаума попросил оберст и, заметив недовольство на лице Курта, мягко добавил: — Да бездорожье, но я уверен наша Ласточка проскочит! — Проскочит! Эх, не жалеете вы её! — высморкавшись, заметил ординарец и азартно сбил фуражку на затылок, как бы говоря «А была не была!» — Мы проедем до Шеленгера на прямки, там сделаем первую остановку, еда, сон, остальное. Следующая остановка только в Керцхене, — обратился Трабер к Бенкендорф и служанке. Хельга обрадованная перспективой вновь прилипла к окну, ну чисто ребёнок, служанка же вздохнув прикрыла глаза. «А вот это ты зря!» — усмехнулся Трабер, вспоминая юность, на Корхсерском тракте, что тогда можно было потерять колёса, что сейчас. Эту дорогу перед войной планировали наконец выложить камнем, но политика расставила всё на свои места. По мнению имперских государственных мужей крупному посёлку десяти-тысячнику дорога была не просто не обязательна, а даже вредна. — Ну не подведи Ласточка! — вновь перекрестившись, прошептал Курт и вдавил педаль в пол. Кёниг благодарил командование за срочность отправки, он не успел пообедать, поэтому на трясущихся кочках ему было нечего терять кроме своих оков. …Выбираясь из машины уже в Шеленгере, оберст чувствовал себя разобранным на части, все члены болели и отваливались, фигурально конечно, но ощущать ноги как две затёкшие колоды, а руки как обвисшие плети не самое приятное, что может чувствовать ещё не старый мужчина. — Это конечно не пять звёзд, но зато мне по чину! — усмехнулся Трабер, глядя на выбравшуюся из машины приму. Она едва дышала и опираясь на служанку с досадой посмотрела на гостиницу — трёхэтажное старинное здание с типичными заколоченными окнами и потрёпанным фасадом. — Я думала военные могут останавливаться друг у друга в частях… — расстроенно пробормотала она, благодарно кивая Курту, который вынес чемодан. — Увы и ах, но если я заявлюсь в местный гарнизон с вами, ничего хорошего не выйдет! Нет, возможно, и примут, и накормят, но и выявят точно! А мы должны незаметно вывезти вас из страны, — прохрипел раздражённый глупостью спутницы Трабер, с удовольствием рассматривая заснеженную улицу и чистое от облаков небо. Они, как будто прорезав буран, вышли из него в светлый, да военный, но всё ещё милый городок. Спина болела, напоминания о выталкивании автомобиля из кювета, оберсту не терпелось повалиться на кровать и закрыть глаза хоть на какое-то время перестать быть такой же как она безвольной куклой. Хотелось следовать своей воле, а не «просьбе» фельдмаршала. — Не думаю что меня узнают в такой дыре! — грустно просипела прима и, облокотившись об оберста, смотря снизу вверх, умоляюще прошептала: — Может всё-таки поищем место получше, мне нужен номер с ванной комнатой… — У нас три часа на отдых, а ванная в номере будет, это я вам обещаю! — холодно бросил оберст и, отстранив приму, направился к крыльцу. «Жалится, нет уж, мы это проходили!» — вспоминая вторую супругу горько подумал Трабер и тут же одёрнул себя. Нет уж, лучше сказочный бред. Встретили их приветливо, как любил Кёниг, провинциальным гостеприимством. Они были единственными постояльцами, и пускай в гостинице не было света, тёплой воды и толковой еды, но Траберу было плевать. Тем более хозяева, узнав о благородном происхождении постоялицы, быстро сообразили и какой-никакой приличный обед и ванну при свечах и хороший номер. Кёниг с радостью обнаружил, что прима оказалась не так проста и захватила с собой необходимую сумму денег. «И всё-таки не такая уж она и беспомощная!» Разделив с ординарцем полученный отпускной паёк, оберст просто тихо уснул в холодном тёмном номере. Да, перина была набита соломой и стружкой, а не перьями, а одеяло было сшито из лоскутков, а не шерстяное с белой простынью, эти мелкие обстоятельства оберст тоже знатно оплевал. Да, уподобился горбатому верблюду, но справедливости ради ему хотелось одного — спокойно поспать в горизонтальном положении.