Подушечка для иголок

По улицам Хогсмида медленно бродила октябрьская прохлада. Наклонялась над прилавком со свежими выпусками «Пророка», переворачивала их страницы; ловила в свои невидимые ладони опадающую листву; щекотала прохожих под воротниками, и те поднимали их выше. Деревня куталась в густые синие сумерки, как в тёплый шарф, расшитый янтарными бусинками зажигающихся фонарей. Себастьян помнил, что Хейли долго носила очень похожий, только бусинки на нём были серебристые. По улицам неслась музыка: в Хогсмид снова приехал всеобщий любимец, Эрни Юла, который дирижировал сразу несколькими инструментами, как настоящий мастер. Даже те прохожие, что просто шли по своим делам, словно пританцовывали под его задорную мелодию, но Сэллоу она не радовала. Он остановился неподалёку от «Трёх мётел», не решаясь зайти. За несколько минут до этого в таверну вошли Оминис и Хейли; по воскресеньям там всегда много народу, и наедине у них побыть не выйдет. Может, они к этому и не стремятся, раз пошли сюда? Может, Поппи увидела в этих походах больше, чем они значат на самом деле? Но память упорно подсовывала уставшему рассудку воспоминания о том, как Хейли смотрела на Оминиса тогда, на лестнице, ведущей к лодочному сараю. Сжав кулаки в кармане пальто, Себастьян толкнул дверь таверны и вошёл внутрь. Его мгновенно окутал уютный шум, сотканный из смеха и разговоров. Захотелось взять себе кружку сливочного пива и отрешиться от всех бед, но Себастьян чувствовал, что не сможет, даже если очень сильно постарается. Он вдруг показался себе заколдованной декабрьской сосулькой, зачем-то дожившей до жаркого июня и по-прежнему бессильной растаять. Голубые кудряшки Хейли мелькнули в дальнем от входа углу, но Себастьян не смог толком рассмотреть, чем она занята. Подойти ближе означало выдать себя, и поэтому он сел у барной стойки, поминутно оборачиваясь и вытягивая шею, чтобы случайно не упустить Хейли. — Добрый вечер, Себастьян, — глубокий голос Сироны заставил его вздрогнуть. — Что-то давно тебя не было видно. — А, мисс Райан, — потирая затылок, Сэллоу развернулся к стойке. — Да вот, что-то… времени нет… то одно, то другое… — Даже странно, — Сирона усмехнулась краем рта. — Уж на что, а на огневиски у тебя раньше всегда времени хватало. Себастьян натянул на лицо улыбку, чувствуя, что она получилась вымученной. От пронзительного взгляда чёрных глаз Сироны хотелось спрятаться под стол. Слух уловил смех Хейли, и он невольно оглянулся; это движение тоже не укрылось от барменши. — Выслеживаешь кого-то? — её тон оставался непринуждённым, но по спине Себастьяна побежали мурашки. — Да нет, я… просто… мне показалось, что меня кто-то окликнул. — А, вот оно что. Ну, бывает. Будешь чего-нибудь? — Сливочного пива, пожалуйста. Сирона улыбнулась, достала из-под стойки чистую кружку и отошла. Себастьян снова всмотрелся в тот угол, где маячили кудряшки Хейли, и увидел, наконец, русую голову Оминиса. Тот сидел спиной к залу; вместо привычной школьной мантии на нём было тёмное пальто. Разобрать, о чём они говорили, с такого расстояния не представлялось возможным, но Хейли так тепло улыбалась, что Себастьян вдруг понял — он отнюдь не уверен, что действительно хочет знать. — Твоё пиво, — сказала вернувшаяся Сирона. — Спасибо. Отхлебнув напиток, Себастьян едва ощутил его вкус. Что он здесь делает? Зачем следит за ними? На что надеется? Вопрос за вопросом оставались без ответа. Сэллоу пытался заставить себя отвести глаза от беседующей пары — и не мог. Кружка пива испарилась за несколько минут, а он этого даже не заметил. Хейли и Оминис словно отпечатались на обратной стороне его век, а остальные посетители стали казаться призрачными силуэтами. — Зря ты это, — коротко сказала Сирона. — А? — встрепенулся Себастьян. Барменша взмахнула волшебной палочкой, и поднос, тяжело нагруженный кружками с пивом, поплыл в зал, лавируя между посетителями. — Лучше возвращайся в замок, — произнесла Сирона, глядя куда-то поверх головы Себастьяна. — То, чем ты занимаешься, глупо. Нутро обожгло ядовитой злостью. Сэллоу чуть не хлестнул ладонью по стойке, но сдержался. — Я уж сам как-нибудь решу, что мне делать. Если вы не возражаете, конечно. — Ни капельки, — барменша усмехнулась. — Я не могу запретить человеку страдать, если он сам того желает. — С чего вы взяли, что я страдаю? Усмешка Сироны стала ещё шире. По взмаху её палочки со стойки вспорхнула чистая тряпица и принялась протирать каждую из стоящих на полке кружек. — Хотела бы я ошибаться, дорогуша. Но мне слишком хорошо знакомо выражение, которое сейчас у тебя на лице. Оно не такая уж редкость в «Трёх мётлах» — как, полагаю, и в любой таверне. То, что ты делаешь, не имеет никакого смысла… если речь, конечно, идёт не об измене. Иголки в сердце Себастьяна разом дёрнулись и вошли глубже. Измена… это могло бы быть ею. Если бы они с Хейли объяснились в прошлом году… если бы он тогда решился… Но нет. Он ведь думал, что успеет. Что она никуда от него не денется. Себастьян кинул ещё один взгляд туда, где «гроза троллей» увлечённо что-то рассказывала, а плечи Оминиса вздрагивали от смеха. Это — как и всё, что происходило с того самого момента, как они нашли реликвию в фелдкрофтских катакомбах — до сих пор казалось Сэллоу тяжёлым сном, от которого невыносимо хотелось проснуться. — Нет, — со вздохом сказал Себастьян, стукнув опустевшей кружкой о барную стойку. — Никакой измены. — Тогда оставь их в покое и иди в замок. — Не могу. Парочка, тем временем, собралась уходить. Поднявшись, Гонт извлёк палочку, но Хейли остановила его и заставила вложить её обратно во внутренний карман пальто, а затем взяла его под руку и улыбнулась. Оминис явно заколебался без привычного способа ориентироваться в пространстве, но всё же дал «грозе троллей» увлечь себя к выходу из таверны. Себастьян пригнулся к стойке, пока они проходили мимо. Когда стукнули двери, он сорвался с места, даже не попрощавшись с Сироной. Только оглянувшись с порога таверны, он увидел, как безнадёжно та качает головой. Снаружи уже совсем стемнело и слегка похолодало. С губ прохожих срывались облачка пара, но по улицам Хогсмида весело неслась музыка Эрни Юлы, и поэтому никто не торопился по домам. Себастьян привычно набросил на себя Дезиллюминационное заклинание и поспешил следом за Хейли и Оминисом. Большая часть гуляющих шла к источнику музыки, но они, наоборот, свернули налево от выхода из «Трёх мётел», а затем направились к пустынному саду. Себастьян держался на расстоянии. Сегодня он не особенно боялся, что его обнаружат: ему подыгрывали осенний сумрак и воскресный деревенский шум. Хейли и Оминис обогнули маленький пруд и остановились у невысокой каменной ограды. Музыка осталась далеко, но шелест ветра в облетающих кронах вполне её заменял. Вдалеке мерцали огни Хогвартса; ясный свет взошедшей луны серебрил его шпили и заливал сад, сгущая тени под деревьями. Эти самые тени и послужили Себастьяну прибежищем. Затаившись под покровом ночи и магии, он обратился в слух. — Надеюсь, ты не очень расстроилась, что мы не смогли послушать Эрни, — говорил тем временем Оминис. — Для меня это… слишком громко. — Да нет, ничего, — отозвалась Хейли. — Я слышала его сотню раз, и это почти всегда одно и то же. Здесь тебе получше? — Намного. Мне порой кажется, что я никогда не смогу привыкнуть к тому, как шумно в большом мире. — Оминис… Хейли тревожно взъерошила свои волосы. — Зачем мы сюда приходим, если тебе тут плохо? — Я ведь не смогу вечно оставаться в Хогвартсе. Я должен… приспособиться. Себастьян застыл в удивлении. Он мог представить сотню причин, по которым Оминис вдруг зачастил в Хогсмид — но только не такую. Хейли облокотилась об ограду и задумчиво потёрла подбородок. — Думаешь, мы всё правильно делаем?.. «„Мы”. Ох, дьявол». Себастьян сжал кулаки, но поборол мгновенное желание как-нибудь испортить их разговор. — Понятия не имею. Но ты зря беспокоишься. Мне вовсе не плохо, особенно… ну… в такие моменты, как сейчас. Замявшись, Гонт торопливо добавил: — Здесь удивительно легко дышится. — Это точно, — Хейли кивнула и наконец-то улыбнулась. — И ещё тут очень красиво. Хотелось бы мне поделиться с тобой тем, что я вижу. — Стоит ли? Я ведь никогда не был зрячим. Чего не имел, по тому не горюешь. А о красоте у меня свои понятия. Хейли с любопытством наклонила голову. — Да? Какие же? Оминис плотнее запахнулся в пальто. Оно будто делало его старше, подчёркивая линию плеч. — Давай для начала убедимся, что мы понимаем под красотой одно и то же. Вот скажи, что ты испытываешь, когда видишь что-то красивое? — Ну… Например, у меня перехватывает дыхание. Сердце бьётся быстрее. Я ощущаю… вдохновение. — Ага. Выходит, красота — это то, что помогает тебе чувствовать себя более живой? Его вывод явно застиг Хейли врасплох. Её глаза расширились; она сняла очки, достала из кармана платок и принялась их протирать, будто пыталась скрыть смущение. — Наверное, ты прав. — А мне нравятся кошки — у них мягкая шёрстка, а когда они мурлычат, мне становится спокойнее. Мне нравятся фарфоровые чашки в нашей слизеринской гостиной — они похожи на колокольчики, их приятно касаться, а когда их ставишь на блюдечко, они очень нежно звенят. Ещё мне нравятся перья, палочки корицы и плюшевые пледы. Всё это помогает мне чувствовать себя живым, и поэтому я нахожу это красивым. Себастьян никак не мог понять, что ему делать. Жгучее желание нарушить их уединение боролось в нём с щемящей грустью. Оминис, которого он знал столько лет, ещё никогда не раскрывался перед ним с такой стороны. Казалось, мешать этому раскрытию — настоящее преступление. В улыбке Хейли проступило что-то новое — будто радуга вдруг обрела ещё один, неизвестный доселе цвет. — Я никогда об этом не думала. Спасибо, что рассказал. — Не за что. Это тебе спасибо, что выслушала. Но… — Оминис запнулся, — на самом деле, ты тоже права отчасти. Иногда мне очень хочется представить, как выглядит какой-нибудь предмет или человек, и я пытаюсь это сделать. С предметами проще, конечно. — Почему? — Они не возражают, когда я их трогаю. А люди… ну, сама понимаешь. Хейли охнула: — Никто не соглашается? — Дело не в этом. Я обычно даже не решаюсь спрашивать. Себастьян чуть не фыркнул, вспомнив, как Гонт ощупывал их с Анной лица. Им тогда было по тринадцать, и они не знали, куда деваться от смущения… но именно после этого они стали по-настоящему близки. — Понимаю, — Хейли усмехнулась. — Ну, мистер Гонт, если вы когда-нибудь пожелаете представить, как выгляжу я, то знайте, что моё разрешение у вас есть. — Я… хотел бы им воспользоваться прямо сейчас, мисс Йордс. Глаза Хейли округлились. Этого явно не ожидала ни она, ни сам Оминис, щёки которого заалели так, что этого не смогла скрыть даже зыбкая смесь света от фонарей и осенней Луны. Нутро Себастьяна скрутила холодная, когтистая лапа. Происходящее не могло закончиться хорошо, но он решительно не понимал, может ли он что-то изменить… да и стоит ли вообще вмешиваться. — Я действительно хочу узнать, как ты выглядишь, — повторил Оминис, опустив голову. — Но да, я бы никогда не решился… — Что я должна делать? — тихо спросила Хейли. — Повернись ко мне. И… если тебе вдруг станет неприятно, пожалуйста… скажи сразу. «Гроза троллей» кивнула и подняла лицо к луне. Её профиль казался хрустальным. — Я готова. Оминис шагнул к ней, и его вздрагивающие пальцы осторожно дотронулись до её скул. Тогда, в тринадцать, его движения были неловкими и даже слегка грубоватыми, но сейчас они стали почти ласкающими, словно он боялся причинить Хейли хоть малейшее неудобство. Лоб, брови, щёки… «Гроза троллей» закрыла глаза. Гонт провёл большими пальцами по её векам, затем по кончику носа. Коснуться её губ следом за этим было совершенно естественно, но, сделав это, Оминис вдруг сглотнул и попытался отнять руки. Хейли не позволила. Она положила свои ладони поверх его, и Гонт замер, тяжело дыша. Неожиданно раздался оглушительный треск. Сад окрасился голубыми и малиновыми всполохами. Сэллоу невольно поднял голову: кто-то запустил салюты из лавки «Зонко», и они расчертили небо над Хогсмидом сверкающими зигзагами всех мыслимых и немыслимых цветов. От шума вскинулась и Хейли, но отстраниться не успела; словно боясь, что заполонивший пространство грохот, естественный враг его обострённого слуха, каким-то образом похитит «грозу троллей», Оминис наклонился и приник к её губам своими. Хейли раскрылась навстречу поцелую, как цветок: подалась вперёд, запустила пальцы в волосы Гонта и прижалась к нему, по-кошачьи уютно устроившись в кольце его рук. Ладони Оминиса слепо бродили по её спине вверх и вниз, сминая ткань бледно-фиолетовой мантии, и Себастьян как-то отстранённо подумал, что впервые в жизни видит, чтобы его бывший друг двигался так порывисто. Иголок в сердце Сэллоу больше не чувствовал — возможно, потому, что вообще утратил способность чувствовать что-либо, кроме тошнотворной пустоты. Кажется, минула целая вечность, прежде чем Гонт и Хейли оторвались друг от друга — но объятий не разомкнули. — Ты… ты просто красавица, — с хрипотцой сказал Оминис, зачарованно пропуская меж пальцев кудри «грозы троллей». Хейли уронила лоб ему на плечо. — Из твоих уст это звучит совсем по-особенному, — проговорила она, смеясь тихо и счастливо. Себастьян повернулся к ним спиной и зашагал прочь из сада, путаясь в собственных ногах, точно сомнамбула. Ему казалось, что внутри не осталось ничего, кроме липкого, ядовитого мрака, и от любого неосторожного движения этот мрак может выплеснуться наружу. Глупо было надеяться. Глупо было даже пытаться. Он ведь знал, что этим кончится. Знал с того самого момента, как подслушал разговор во дворике трансфигурации. И в тот миг, когда его рука погрузилась в котёл с Амортенцией, он чувствовал, что это единственный шанс всё исправить. Споткнувшись о выступ в мостовой, Себастьян застыл посреди улицы, едва понимая, где находится. Он схватился за ближайший столб. Дома Хогсмида насмешливо раскачивались вокруг него. Свободная рука нащупала холодные и неумолимо острые грани фиала с зельем во внутреннем кармане. Что, если этот шанс не упущен? Всё ещё может встать на свои места. Нужно только сделать так, как он задумывал с самого начала. Завтра. Да, прямо завтра. Больше нельзя тянуть, он и без того потратил слишком много времени впустую. Речь идёт о смысле его жизни. И Себастьян вернёт свой смысл. Непременно.