Подушечка для иголок

Спальня, которую Себастьян делил ещё с тремя однокурсниками, неохотно впускала в себя зеленоватый свет нового дня. Оминис, как и всегда, выглядевший так, будто на ночь его просто убирают в шкаф, а утром стряхивают пыль с безупречно причёсанных волос, уже сидел за письменным столом перед кучей учебников и водил над ними палочкой. Над некоторыми обложками та начинала отрывисто мерцать. Такие книги Гонт откладывал в сторону — это был его способ давний отбирать те, что надлежало в ближайшее время вернуть в библиотеку. Единственное, что выбивалось из утренней картины, виденной Себастьяном множество раз — задумчивая улыбка, занявшая место обычного для Оминиса выражения холодной настороженности. Насколько Сэллоу мог судить, она бросалась в глаза и их соседям по комнате. Один из них, сообразительный полукровка Ричард Феннел, пихнул локтем в бок другого — Берни Крастера, спросонья путавшегося в собственной мантии. Крастер недоуменно воззрился на товарища; тот ухмыльнулся, приложил палец к губам и кивнул на Оминиса, который продолжал улыбаться сам себе, ласково гладя корешок какого-то учебника. — Да я смотрю, у кого-то сегодня доброе утро, а, Гонт? — громко спросил Крастер, легко принимая свою обычную роль застрельщика при более хитроумном Феннеле. — Может и так, — отозвался Гонт, ни на миг не отвлекаясь от своего занятия. — Сияешь, как начищенный пятак, — продолжил Крастер. — Что, есть повод? — А я, кажется, знаю, — вмешался Феннел. — Как думаешь, Берни, это не из-за той симпатичной когтевраночки, которая вчера поджидала его в главном холле? — Дурак ты, Ричи! Откуда ему знать, симпатичная она или нет? — Но мы-то её видели, Берни! Выкладывай, Гонт. Неужели за ручки подержались? Для того Оминиса, которого Себастьян знал шесть лет, эти вопросы были бы как скрежет по стеклу. Гонт ненавидел, когда его жизнь лез кто-то, кроме тех, кому он доверял. Если подобное случалось, он схлопывался, точно моллюск, стирая с лица всякий намёк на чувства, а из голоса — всё, что хоть как-то походило на интонации. Тот Оминис, которого помнил Себастьян, хранил бы глухое молчание, чтобы нежеланные собеседники не могли ничем его задеть. Но Оминис сегодняшнего утра лишь качнул головой и обронил: — Возможно. Феннел и Крастер чуть не взвились со своих мест. Они моментально обступили Гонта с двух сторон, и тот теснее придвинулся к книгам. На мгновение — краткое, но достаточное для пристального взгляда Себастьяна — за спокойной улыбкой Оминиса промелькнула тень страха и растерянности. Сэллоу помнил, откуда они взялись. «Пошипи-ка нам! Пошипи, змееуст!» Не по-детски крупный Берни надвигается на сбитого с ног Оминиса — такого худенького в свои одиннадцать, что, кажется, его можно сломать двумя пальцами. Палочка-поводырь яростно искрится в пальцах у совсем ещё мелкого Ричи. «Отдайте мою палочку, — левая рука Гонта шарит по пустому полу, а вторая вытирает разбитую губу. — Отдайте…» «А ты нас заставь, — ёрничает Ричи. — Ты же потомок самого Слизерина. Прокляни нас!» «Я ничего не вижу…» «Вот именно, дурень! — хохочет Берни. — Ты нас не видишь, а, значит, не сможешь никому на нас пожаловаться!» «Он узнает вас по голосам, идиоты», — с этими словами Анна выступает из-за плеча Себастьяна и скрещивает руки на груди. «Отвалите от него», — добавляет сам Себастьян, выхватывая свою новенькую палочку. Сэллоу встряхнулся, сбрасывая невесть откуда налетевшие воспоминания. Многое с тех пор изменилось: наклонности Берни и Ричи достаточно быстро стали известны профессору Уизли, и она взялась за их перевоспитание. Может, они и не выросли самыми приятными парнями на свете, но желания издеваться над другими у них определённо поубавилось. А вот Себастьян, когда-то заступившийся за слепого паренька, ещё не зная ни его фамилии, ни родословной, был теперь убийцей. Адская ирония. — Ну серьёзно, Гонт! Зачем тебе такая милашка?! — настойчиво интересовался Крастер. — В школе куча замухрышек… — …которые грезят о любви… — с драматическим придыханием подхватил Феннел. — …и они были бы просто счастливы, если бы на них обратил внимание парень из семейства Гонт! Но ты зачем-то… — …уводишь у нас принцессу… — …хотя тебе плевать на её внешность! Оминис лишь сдержанно посмеивался, продолжая раскладывать книги по стопкам. Это выглядело совершенно дико, но Себастьян неожиданно понял, что именно чувствует сейчас его бывший друг. Одно дело, когда к тебе пристают из-за набившего тебе оскомину зловещего наследия твоей семьи, и совсем иное — когда это происходит потому, что ты впервые в жизни чертовски счастлив. — Ты вообще в курсе, что она — полукровка? Что скажут твои родители, а? — Профессора Блэка удар хватит! — Точно, Берни! Гонт, ты что, хочешь оставить Хогвартс без директора?! Себастьян встал с кровати и взял с кресла свою мантию. Гогот Крастера и Феннела начинал действовать ему на нервы — как и Оминису, если в нём уцелело хоть что-то от того человека, которым он был до вчерашнего вечера. — Эй, — окликнул соседей Себастьян. Те мгновенно смолкли, вспомнив о его присутствии. После того, как они однажды проснулись с гноящимися чирьями по всему телу из-за очередной своей дурацкой выходки по отношению к Оминису, ссориться с обоими Сэллоу считалось у них дурной приметой. — Отвалите от него, — негромко произнёс Себастьян, влезая в рукава мантии. — В конце концов, вас всё это не касается. — Чёрт, Берни, мы же пропустим завтрак! — заметался Феннел, быстро смекнувший, как замаскировать отступление. — Бежим! Их с Крастером будто ветром сдуло, а Оминис заметно расслабился. Он повернулся к Себастьяну и признательно кивнул, глядя сквозь него. В его глазах плескался вечный нефритовый туман. — Спасибо. Ты очень вовремя. «Спасибо, — тонкие детские пальцы крепко вцепляются в протянутую руку Сэллоу. — Вы очень вовремя, мистер…» В бок ткнулось горлышко фиала с Амортенцией. По спине Себастьяна пополз липкий холодок: он ведь собирается причинить Оминису боль в сотни, тысячи, миллионы раз сильнее, чем всё, на что могли бы оказаться способными эти два дурня в наихудших своих проявлениях. Собирается погасить эту драгоценную в своей редкости улыбку, будто свечу, снова оставив Гонта одного в той холодной тьме, что окружает его с самого рождения. Собирается жестоко предать того, кого столько лет оберегал. Что почувствует Оминис, узнав, что их с Хейли отношения закончились, едва начавшись? Куда он тогда пойдёт? Что будет делать? Догадается ли, как грубо было отнято у него счастье? — Да не благодари, — проговорил Себастьян. — Не за что. Самого допекли уже. Галдят тут с утра, а я и так не выспался. — Бессонница? — Вроде того. «Агония совести, не иначе», — насмешливая мысль расплескалась в голове, точно кинутый кем-то ком грязи. Спальня вдруг стала совершенно невыносимой, и Сэллоу подхватил свою учебную сумку. — Я тоже пойду. Аппетита нет, так хоть кофе похлебаю перед занятиями. — Понимаю, — Гонт слегка пожал плечами. — Я, кстати, недавно советовался с мадам Блэйни насчёт снотворного зелья. Хочешь, поделюсь рецептом? — Не знал, что оно тебе нужно. — Не мне. Хейли. Я просто зашёл в больничное крыло, потому что у меня выдалась свободная минутка. — Какая нежная забота. С чего бы это? Слова сорвались с языка Себастьяна сами собой, и прозвучали они куда язвительнее, чем заслуживал Оминис. Если на то пошло, он и вовсе их не заслуживал, но они уже повисли в воздухе, и деваться от них было некуда. — Что тебя удивляет? — спокойно поинтересовался Гонт, подняв одну бровь. — Сколько раз ты бегал туда ради меня или Анны? Даже странно слышать от тебя такое. — Да, пожалуй, — торопливо пробормотал Себастьян, желая как можно скорее закончить разговор. — Не обращай внимания. Я что-то сам не свой сегодня. — Ничего, случается, — Оминис махнул рукой и снова улыбнулся, на этот раз ободряюще. — Хорошего тебе дня. Стараясь не выдавать бьющей его дрожи, Сэллоу аккуратно затворил дверь спальни. Вот идиот. Что он хотел услышать? Рассказ о том, что сам вчера прекрасно видел? О, Мерлин, почему всё должно складываться так мерзко? Почему он должен выбирать между своим счастьем и счастьем друга, который до сих пор — да, даже несмотря на вчерашний вечер — был так мучительно дорог ему? Почему обстоятельства требуют от него совершить подлость, чтобы получить хоть какой-то шанс на светлое будущее? Себастьян почувствовал, как на глаза наворачиваются злые, колючие слёзы. Несправедливо. Как же всё это несправедливо. В гостиной царила обычная утренняя неразбериха. Сэллоу не собирался задерживаться — хотелось как можно быстрее оказаться наедине с собой и обдумать дальнейшие действия — но у самого выхода увидел хмурую Имельду Рейес, которой что-то нашёптывала хихикающая Нерида Робертс. При появлении Себастьяна Нерида прыснула, зажала рот рукой и юркнула в открывшийся проход. Напоровшись на взгляд Имельды, будто на торчащий гвоздь, Сэллоу остановился. — Опять какие-то сплетни насчёт меня? — спросил он, пытаясь прикинуться беззаботным. — Что на этот раз? Заложив руки за спину, Рейес пожала плечами: — Ты тут не причём. — Что-то непохоже, судя по лицу Робертс. — Вот у неё и спрашивай, а я во всё это впутываться не хочу. — Она мне не скажет. — Я — тем более. — Брось, — Себастьян сократил расстояние между ними и собрал все свои душевные силы, чтобы улыбнуться как можно обаятельнее. — С меня ответная любезность, Рейес. — Если только ты не пошлёшь меня к чёрту после услышанного, — угрюмо фыркнула Имельда. — Оно тебе не понравится. — Не сомневаюсь. Но к тебе я буду испытывать только благодарность. Секунду подумав, Себастьян добавил: — Клянусь. Какое-то время Имельда продолжала смотреть на него исподлобья, затем вздохнула, сдула с лица выбившуюся прядь и развела руками: — Ну, пеняй на себя. Нерида говорит, что вчера видела, как твой лучший друг Гонт и Хейли Йордс целовались во дворе виадука поздно вечером. Понятия не имею, верить ей или нет, ты же тогда сказал… эй, Сэллоу, ты чего? Глаза Имельды широко распахнулись, и Себастьян понял, что совершенно утратил власть над собственным лицом. Он отвернулся, безуспешно пытаясь восстановить сбившееся дыхание, но было поздно. Рейес осторожно коснулась его плеча. — Так вы и в самом деле поссорились, — полувопросительно сказала она. — Мы помирились, — проговорил Себастьян. — Но было слишком поздно. Он смотрел в пол, изо всех сил избегая взгляда Имельды. Больше всего Сэллоу боялся поднять голову и прочесть в нём жалость. Сосредотачиваясь на давно знакомом плиточном узоре, он старался не впустить в сознание мысль о том, что благодаря Нериде и её подругам о его поражении вот-вот начнёт судачить вся школа. Казалось, что пока никто ничего не знал, всё ещё можно было отменить, затереть, как помарку в эссе, но теперь свершившаяся реальность обретала всё больше силы, отнимая у Себастьяна одну частичку надежды за другой. Нет. Нет. Он не может сдаться сейчас. Сглотнув вставший в горле комок, Себастьян взглянул, наконец, в лицо Имельде и улыбнулся. — Но ты не думай, что я так легко уступлю. Посмотрим, о чём Нерида будет сплетничать завтра.