Подушечка для иголок

Плечо Себастьяна болело от удара — возможно, о ту самую ограду, которую они видели на картине. Голова гудела. Что-то тяжёлое, вроде мешка с мукой, придавило Сэллоу к земле; он попытался скинуть с себя неожиданный груз, но тот пискнул и завозился, хлестнув его по лицу рукавом мантии с золотистой подкладкой. Тонкий от возмущения голос Поппи раздался прямо над ухом: — Осторожнее! Дай мне встать! — Поторопись, — выдавил Сэллоу, чувствуя, как ноет неудачно подогнутая рука. — Вообще-то необязательно было прыгать прямо на меня. — Легко сказать! Здесь не особо-то много места! Острая коленка мисс Свитинг врезалась Себастьяну в чувствительное место пониже спины, но он счёл за лучшее стиснуть зубы и промолчать. Через несколько мгновений Поппи всё-таки встала; тогда и он смог, наконец, оторваться от пола и увидеть… Нет, триптих всё-таки не смог подготовить Себастьяна к тому, что ожидало его за порогом деревянной рамы. Это был пейзаж окрестностей Фелдкрофта, который Сэллоу знал, как свои пять пальцев — и одновременно что-то иное. Судя по небу, едва посеребрённому по краям и сумеречно-сизому в вышине, здесь наступало утро, но по утрам в Фелдкрофте всегда поднимался ветерок, а воздух нарисованного мирка оставался неподвижным. Себастьян попытался вдохнуть полной грудью и осознал, что не чувствует ни одного знакомого запаха. Очертания гор на горизонте ничем не отличались от того, что он помнил, но вместо тонущих в зелени холмов перед ним простирался огромный лабиринт из живой изгороди. За каменной оградой начиналась дорожка, спускавшаяся к высоким воротам лабиринта, увитым плющом. Обойти зелёную громадину было нельзя: её безупречные края, казавшиеся творением садовника-виртуоза, кутались в непроницаемый и светлый, словно молоко, туман. Себастьян испытывал отчётливую тревогу, глядя на него. Он мог бы поспорить, что существовала хоть какая-то вероятность выйти из лабиринта, но только не из этого тумана. — Красота, — жизнерадостно сказал Сэллоу, раскидывая руки в приступе какой-то нервной удали. — Весь мир у наших ног. За его спиной деликатно кашлянул Оминис. — Это было крайне безответственно с твоей стороны, Себастьян. Но, к счастью, ничего непоправимого пока не произошло. Сэллоу обернулся, чтобы в очередной раз увидеть прямую, как палка, спину Гонта. Тот стоял перед осыпавшейся стеной разрушенного дома, на которой висел ещё один триптих, только с изображением крипты. Над рамой трепетал обрывок выгоревшей персиковой шторы. Правая рука Оминиса была по локоть погружена в картину, и он с явным удовлетворением шевелил вытянутыми пальцами. — Судя по всему, путь назад открыт, — констатировал Гонт, вытаскивая руку из холста. — В крайнем случае, мы сможем вернуться и позвать помощь. — Что, если кто-то останется снаружи? Так надёжнее, — предложила Поппи. — Отличная мысль, — кивнул Оминис, отступив от картины. — Выбирайся обратно и жди нас. Если… — Что?! Почему я?! — мисс Свитинг сжала кулачки. — А кто? — Оминис невозмутимо пожал плечами. — Например, ты, — неожиданно для себя сказал Себастьян. — У тебя больше всего шансов заговорить зубы Блэку, если это потребуется. Меня-то он ненавидит и, к тому же, в моём арсенале есть пара-тройка заклинаний, которые в кои-то веки могут пригодиться. — Ты, кажется, забыл, кто научил тебя, по меньшей мере, нескольким из них, — каменным голосом проговорил Оминис. — Но ты же не хотел пускать их в ход. Что-то изменилось? — Да. Дорогому мне человеку угрожает опасность. — А меня ты за подобное осуждал. Гонт резко выдохнул и скрестил руки на груди в своём обычном защитном жесте. — Осуждал? Никогда. Я лишь умолял тебя быть осторожнее. Напоминаю, фамилия обязывает меня разбираться в той области, куда ты так необдуманно и неудержимо лез. Я заранее знал, ты не найдёшь там ответов. Перевирай мои слова, если тебя это развлекает, но хотя бы имей такт держать свои фантазии при себе. — Так! — Поппи встала между ними, предостерегающе воздев обе руки. — Кажется, нам придётся идти втроём. Там ведь лабиринт? Значит, без твоего собачьего нюха, Оминис, мы не обойдёмся. Как и без твоей смекалки, Себастьян. А я прослежу, чтобы вы друг друга не убили по дороге. — Пожалуй, ты права, — сквозь зубы процедил Оминис. — Такой риск действительно существует. Они с Поппи обошли остатки ограды, которую Себастьян попросту перепрыгнул, и направились ко входу в лабиринт. Ветра по-прежнему не было, но листья изгороди шевелились, будто пытаясь притвориться живыми. Сэллоу искренне предпочёл бы, чтобы они этого не делали, но их вряд ли интересовало его мнение. Окружающий мир — если это место можно было назвать миром — вёл себя исключительно странно: ворота казались то совсем близкими, но низенькими и невзрачными, то отстоящими от троицы на десяток миль, но невообразимо огромными и устрашающими. От фортелей, которые на каждом шагу выкидывало пространство, у Себастьяна кружилась голова. Поппи, по-видимому, подташнивало — она то бледнела, то зеленела, и всё время утыкалась глазами в фальшивую землю под ногами. Что чувствовал Гонт, понять было невозможно — он шёл, как таран, и его выставленная вперёд палочка казалась бушпритом «Повелителя морей». Себастьян заподозрил, что исключительно её алое свечение заставляет картину сохранять хотя бы подобие приличий, и неожиданно осознал, что ещё никогда не видел Оминиса таким напористым и сосредоточенно-злым. Мог ли мир, сотворённый заколдованными красками, бояться наследника Слизерина? Им удалось, наконец, дойти до ворот, несмотря на отчётливое сопротивление набросанной крупными мазками дороги. Когда Сэллоу обернулся, его пробрало холодком: над изнанкой картины художник почти не старался, и пустынный горизонт, раскинувшийся за стеной с триптихом, не принадлежал ни Фелдкрофту, ни какому-либо другому из известных Сэллоу мест. Там высилось что-то вроде скал, которые выглядели так, словно некий гигант, наклонившись над ландшафтом, отхватил зубами приличную его часть, оставив после себя аккуратный слепок клыкастой челюсти. Ворота распахнулись сами собой. Из глубины лабиринта чем-то потянуло, но это по-прежнему был не ветер. На мгновение Себастьян уловил запах скипидара. — Мне тут не-не-не-не нравится, — проговорила Поппи с неожиданным заиканием. — Если так себя чувствуют все портреты в Хогвартсе, заставлять их вести подобную жизнь — настоящее варварство. — Сомневаюсь, — отозвался Оминис. — Картины в Хогвартсе связаны не только между собой, но и с сотнями мест за его пределами. Это целый мир, и, полагаю, его обитатели чувствуют себя вполне уютно. Если бы эта картина была его частью, мы могли бы заглянуть в гости, например, к Полной Даме, но я не чувствую никаких иных дорог, кроме той, по которой мы идём. — А это дорога? — голос мисс Свитинг стал совсем несчастным. — Зачем здесь вообще лабиринт? Не понимаю. — Я тоже. И меня преследует довольно странное ощущение, будто он был здесь не всегда. Оминис на мгновение опустил палочку. — Я почти уверен что он здесь не затем, чтобы помешать нам войти — скорее затем, чтобы помешать кому-то выбраться. По крайней мере, я отлично чувствую направление сейчас, но сохранится ли эта яркость на обратном пути… — Может, нам как-то отмечать повороты? — предложил Себастьян. — Попробуй, — Оминис пожал плечами, — если придумаешь, как. Сомневаюсь, что это сработает, но мера явно не лишняя. Сэллоу наклонился, подхватил полу своей мантии и, нащупав давнюю протёртость на самом краю, воспользовался ею, чтобы оторвать длинную полосу материи. До Поппи быстро дошло, что он собирается делать, и она захихикала: — Хорошая идея. — Главное, чтобы к концу нашего путешествия на мне осталась хоть какая-то одежда, — жизнерадостно сказал Себастьян. — Чёрт знает, сколько там этих поворотов. — Если их количество в обоих направлениях будет совпадать, я уже сочту это благом, — мрачно произнёс Оминис. Он встряхнул запястьем руки с палочкой и вступил под сень живых изгородей, оказавшихся в действительности довольно высокими — по меньшей мере, полтора человеческих роста. Себастьян втянул голову в плечи, ожидая подвоха: ему показалось, что из безукоризненно ровных зелёных стен сейчас вырвутся скрюченные ветви и вцепятся в новую добычу. Ничего, однако, не произошло, и Сэллоу почувствовал себя довольно глупо. Когда первый поворот остался позади, Себастьян отгрыз тряпицу от заготовленного лоскута и повязал её на изгородь так, чтобы торчащие кончики бросались в глаза. Что-то более яркое подошло бы лучше, но гриффиндорцев с ними не было, а портить опрятную пуффендуйскую мантию Поппи у Себастьяна попросту не хватило бы наглости. К счастью, на идеально выписанной поверхности изгороди обрывок смотрелся настолько чуждо, что не имел ни единого шанса слиться с ней даже издалека. Поздравив себя с удачным замыслом, Сэллоу поспешил за товарищами. Следующие полчаса — а, может, и час, ощущение времени в этом лабиринте здорово стиралось — прошли довольно однообразно. Несмотря на то, что ноги Себастьяна уже начинали слегка гудеть, вокруг ничего не менялось — всё та же назойливая зелень со всех сторон и блёклое, молчаливое небо над головой. Лоскуток кончился довольно быстро; вскоре мантия Сэллоу укоротилась на целых два дюйма, жертвуя собой во имя хозяина. У неё было меньше всего надежды выбраться из лабиринта, и, отрывая очередной клок, Сэллоу шёпотом пообещал чтить её память. — Кажется, меня скоро стошнит прямо на эти заросли, — сказала Поппи, следуя за Оминисом в боковой проход на тройной развилке. — Если Хейли заблудилась тут два дня назад, она точно не в порядке. — Я бы с удовольствием их сжёг, — кивнул Гонт. — И эта мысль нравится мне всё больше. Но не стоит забывать, что тут всё ненастоящее, и огонь из реального мира может оказаться слишком разрушителен. Это ведь масляная краска — скипидар сработал бы аккуратнее. Себастьяна кольнуло неожиданным осознанием. — В крипте им пахло, — проговорил он. — И здесь я тоже чувствовал этот запах. Кажется, Хейли действительно принесла его с собой. Вдруг сны настолько её беспокоили, что она решила уничтожить картину окончательно? — Я думаю об этом уже некоторое время. Зачем бы ей тогда забираться внутрь? Да и реши она избавиться от триптиха, Инсендио с расстояния трёх ярдов ей бы вполне хватило. Мне кажется более вероятным, что цель её лежала — или по-прежнему лежит — где-то в глубине картины. — Но откуда она могла знать обо всём… этом? — Себастьян обвёл руками бесконечные ряды изгороди. — Исидора пыталась связаться с ней во сне. Что, если… Оминис не договорил: его прервал низкий, протяжный вой, донёсшийся до них откуда-то из самого сердца лабиринта. Исполинские белёсые протуберанцы взметнулись над изгородями и лизнули вспыхнувшие от их прикосновения небеса. Намалёванная мелкими мазками земля затряслась. На мгновение Себастьяну почудилось, будто под его ногами рвётся натянутый холст. Направления в лабиринте мгновенно смешались; когда дорога, по которой студенты всё это время шли, растворилась в хлынувшем из внезапной трещины не то дыме, не то холодном огне, стало ясно, что мантия Сэллоу пострадала совершенно зря. Себастьян рванулся вперёд, подхватил под локти и мисс Свитинг, и смешавшегося Гонта, и понёсся куда глаза глядят — а точнее, куда позволяло пространство, внезапно решившее сойти с ума. — Что… про… ис… хо… дит… — ойкала Поппи на поворотах, которые почему-то стали кошмарно частыми. У Себастьяна не нашлось времени ответить: он непрерывно прислушивался к собственным инстинктам, стараясь предугадать, где эта фальшивая реальность лопнет в следующий раз. Ему даже казалось, что у него на загривке встала шерсть, точно у кота, преследуемого брызгами кипятка. В тот момент, когда серые струи вырвались совсем близко от них и почти замкнули троицу в кольцо, Себастьян притянул обоих товарищей к себе и ощутил с одной стороны запах какао, а с другой — терпкого бергамота. Едва они прорвались через смыкающиеся трещины, воздух заволокло смрадом гнили и палёной ткани одновременно. Оминис выругался сквозь зубы, срывая с себя мантию, полы которой стремительно осыпались — но не пеплом, а будто бы мгновенно истлевая, как саван давно похороненного мертвеца. Себастьян выдернул её из рук Гонта и швырнул назад, не глядя. Троица понеслась дальше. Шум их дыхания мешался с глухим треском рвущейся вокруг реальности и отдалённым грохотом, раздававшимся не снизу, как могло бы быть при землетрясении, а словно откуда-то сверху. Они миновали очередной поворот. Локоть Поппи неожиданно выскользнул из руки Себастьяна; она споткнулась, упала на колени и сдавленно вскрикнула. — Я… я больше не… могу… бежать… — мисс Свитинг хватала ртом воздух. — Не могу… Дымные щупальца вырвались из земли позади них. Одно из них сбило с ноги Поппи туфлю, и та осыпалась точно так же, как и мантия Оминиса. Ещё одно пятно тлена возникло прямо под её лодыжкой; повинуясь чутью и только ему, Себастьян сгрёб мисс Свитинг за шиворот и толкнул вперёд. Всхлипнув, та покатилась по земле; ориентируясь на слух, Оминис рванулся к ней и не дал упасть в очередной серый зёв. Между ними и Себастьяном возник промежуток ярдов в пять — и в следующую секунду ровно посередине раскрылась огромная пасть, перечеркнувшая дорогу и выплёвывающая вверх сгустки седой мокроты. Пространство растянулось, как ткань, вспоротая ножом, и Сэллоу осознал: прыжком он этот зёв перемахнуть попросту не сможет. Позади бормотала гибельная дымка. Глядя на чудом сохранившийся обрывок подошвы, Себастьян попытался представить, что случится с ним, если очередной разрыв возникнет под его ногами. Как это будет? Истлеет он целиком — или сначала это произойдёт с его одеждой? Если так, то Поппи лучше не смотреть… Себастьян зажмурился. Какие дурацкие мысли приходят в голову перед финалом. Оминис наверняка расскажет Анне… будет ли она горевать? Новых разрывов, однако, не появлялось. Более того, нарисованный мир постепенно затихал, будто стихийное бедствие сходило на нет. Боясь верить в это, Себастьян не открывал глаз; однако, спустя минуту или две до него донёсся голос Гонта: — Себастьян! Как ты там? — Я… вроде, в порядке, — отозвался Сэллоу, неловко прочистив горло. — Похоже, всё кончилось. Разлепив веки и дрожа от внезапного озноба, Себастьян огляделся. Пространство, хоть и здорово покромсанное, действительно утихомирилось, хоть дым из разрывов и сочился по-прежнему. Мисс Свитинг сделала нетвёрдую попытку подняться на ноги, вскрикнула и упала обратно. — Ох, Мерлин! Кажется, я что-то вывихнула… Оминис опустился рядом с ней на одно колено. — Позволишь? Поппи кивнула, явно забыв о том, что он не может этого увидеть, но, судя по всему, даже сейчас Гонту хватало движения воздуха. Он осторожно ощупал лодыжку мисс Свитинг и покачал головой, кусая губы. Его лицо посерело. — Она не сможет идти дальше, — проговорил он упавшим голосом, обращаясь будто бы к самому себе. — Не сможет… что же делать… Изгороди молчали. Небо, быстро залечившее раны, тоже. Какое-то время Себастьян скрежетал зубами, ища в нём ответы, а потом произнёс: — Оминис, ты сможешь найти дорогу обратно? Гонт беспомощно встрепенулся: — Я… не знаю. Наверное. Стой… что ты имеешь в виду? Как же Хейли?! Себастьян ещё раз обвёл взглядом пространство вокруг себя. Над огромным разрывом, разделившим его с Поппи и Оминисом, продолжал клубиться поблёскивающий дым. Коридор, по которому они бежали, выглядел так, будто его погрызла исполинская моль, и Сэллоу здорово сомневался, что по нему можно пройти обратно. Единственное, что ему оставалось — это свернуть направо, в узенькое ответвление. Себастьян не помнил, было ли оно там с самого начала или появилось в результате охватившего лабиринт хаоса, но сейчас это не имело значения. — Я её найду, Оминис. Пока не знаю, как, но… Себастьян проглотил вставший в горле ком. Слепой взгляд Гонта царапал ему сердце, будто вырывая из него клочья кровавой ваты, которым оно было набито. — …клянусь, я или выйду из этой картины вместе с Хейли… или не выйду вообще. А ты позаботься о Поппи, ладно? Оминис медлил. Поппи, стискивавшая лодыжку, смотрела то одного, то на другого. В её глазах стояли слёзы; она шмыгала носом и явно храбрилась, стараясь не выдавать мучившую её боль. Спустя несколько долгих мгновений Гонт… кивнул. — Хорошо. Похоже, другого выхода у нас нет. И, Себастьян, постарайся не… — у Оминиса задрожали губы. — Словом… будь добр, выживи. Прикидываясь, как обычно, беззаботным, Себастьян пожал плечами, махнул им рукой и направился к ответвлению. Он никогда не любил долгих прощаний.