Подушечка для иголок

Одинокое блуждание по сузившемуся и будто покосившемуся лабиринту заставило Себастьяна сделать вывод, что от странной стихии пострадало всё пространство внутри картины. Серые кляксы парили кое-где над изгородями, словно застывшие в левитации капли сильно разбавленных чернил. Сэллоу старался держаться от них подальше, не ожидая ничего хорошего от того, что так напоминало пресловутую «древнюю магию» из рассказов Хейли. Естественного, казалось бы, любопытства он не испытывал — истлевающая на глазах одежда не выходила из головы, и сложно было не представлять, что случилось бы с ним самим, продлись бедствие ещё хоть немного дольше. Изгородь прекратила, наконец, шевелиться и рябить, будто серость похитила у неё часть сил. От этого стало как-то легче; Себастьян понял, что изменения в её рисунке — неуловимые, но непрерывные и необратимые — действовали ему на нервы куда сильнее, чем он осознавал. Неудивительно, что чувствительную Поппи от них тошнило. Сейчас лабиринт казался замершим во времени и оттого куда более безобидным. Его тропки уходили вверх по пологому холму; теперь над нарисованной листвой можно было увидеть ворота и — совсем уже далеко — одиноко темнеющую стену, которая привела их в мир картины. Несколько минут Себастьян вглядывался в оставшуюся внизу часть лабиринта, пытаясь увидеть Поппи и Оминиса. Ничего, разумеется, не вышло. Приходилось надеяться на палочку Гонта, которую вполне можно было считать их четвёртым спутником в этом безумном путешествии. Впереди — на вершине холма и, по-видимому, уже за пределами лабиринта — высилось что-то вроде башни, тоже довольно дряхлой, но на расстоянии Себастьяну не удалось понять природу дыр в её крыше — в конце концов, их могла проделать серая гниль. Страх за Хейли клубился на границе разума, но он старался не обращать на него внимания. «Гроза троллей» должна быть жива, других вариантов не существовало. К тому же… что стало причиной прорыва этой неизвестной силы? Они трое уж точно не сделали ничего такого, что могло бы его вызвать. Да, Оминис был зол и говорил о том, как ему хочется сжечь лабиринт, но вряд ли эти слова могли что-то значить. Кроме того, и сама серая магия не слишком-то заботилась о целостности здешнего мира. Что, если это Хейли пыталась вырваться из неведомого плена? Себастьян взбежал на пригорок, следуя по извилистой дороге, обрамлённой редеющими кустами. С его вершины было видно, какой огромный путь остался позади. С этой стороны лабиринт будто врастал в холмы корнями-выходами; насчитав несколько десятков, Сэллоу сбился со счёта и махнул рукой на бесполезное занятие. Предположение о том, что этот лабиринт удерживал кого-то внутри картины, высказанное Оминисом, выглядело всё правдоподобнее. Дряхлая «башня» оказалась чем-то вроде мельницы — судя по всему, автор картины не очень хорошо помнил, как выглядят мельницы, и потому она получилась не слишком убедительной. Горы сразу за ней тоже не пытались казаться похожими на настоящие — лишь плоские очертания, замазанные синей краской. Здесь ничего — в том числе и сам Себастьян — не отбрасывало тени, а окружающие холмы были лишь унылой пародией на полные ветра вересковые склоны, привычные ему с детства. Мутная и однообразная зелень навевала на Сэллоу тоску по реальному миру. Остро захотелось поглядеть хотя бы издалека на настоящий Фелдкрофт. Доведётся ли? Шмыгнув носом и часто моргая неожиданно защипавшими глазами, Себастьян направился к мельнице. Внизу явственно темнел вход — проём безо всякой двери, мутный и почти бесформенный, как неаккуратный мазок кистью. Стараясь не слишком сосредотачиваться на его расплывающихся очертаниях, Сэллоу нырнул внутрь мельницы… и закашлялся от запаха скипидара, ударившего ему в нос, словно весло. — Хейли? — глухо позвал он, зажимая рукавом рот и нос. — Хейли, ты здесь? Никто не отозвался. Но откуда-то сверху донёсся шорох. Себастьян вскинул голову и вгляделся в бурую мглу, заменявшую здесь тени. — Эй! Кто там? — Себастьян вышел на середину помещения, нащупывая в кармане палочку свободной рукой. — Покажитесь! Ответом ему снова было молчание. Глаза Сэллоу немного привыкли к странному здешнему освещению, и он различил на стенах что-то вроде потёков — медленных и вязких. Они походили бы на смолу, но той полагалось блестеть, а они оставались беспросветно-чёрными, будто втягивая в себя весь слабый свет. Лужицы густой жидкости скапливались на полу, и из них тянулись ручейки, которые казались пугающе живыми. — Покажитесь, — повторил Себастьян. — Я… я не хочу ничего плохого. «На этот раз», — язвительно прозвучало в мыслях. Шорох наверху смолк, и в мельнице воцарилась мёртвая тишина, но ненадолго. Миг, другой — за спиной Себастьяна что-то заскрежетало, точно по стене стремительно карабкался какой-то когтистый зверь. Сэллоу обернулся, выхватывая палочку. «Остолбеней» уже вертелось на языке. Это ведь не Хейли. Она бы непременно отозвалась… Но в кривом дверном проёме мелькнули ультрамариновые кудри, и рука Себастьяна дрогнула. — Хейли, стой! — крикнул он, закашлявшись от мерзкого скипидарного привкуса, которым отдавал воздух. Себастьян метнулся к выходу. Что-то капнуло ему за шиворот и сильно обожгло кожу, но он только дёрнул плечами. Он вырвался из мельницы, будто из тёмного капкана; фигурка Хейли уже маячила на склоне. «Гроза троллей» бежала в сторону лабиринта. Сэллоу кинулся за ней. Под подошвой что-то заскользило. Мельком опустив взгляд, он увидел смолянистые отпечатки следов. Ни на мгновение не сбавляя скорости, Хейли влетела в один из входов лабиринта. Мантия развевалась за её плечами, точно крылья. Утомлённому Себастьяну изменяло дыхание; ноги ныли уже по-настоящему, и на бегу он задался вопросом, сколько миль ему пришлось преодолеть этой ночью. «Гроза троллей» же словно и не собиралась уставать. — Хейли, пожалуйста!.. — во весь голос взмолился Себастьян, теряя последний воздух. Безучастный силуэт скрылся за поворотом. Сэллоу остановился, переводя дыхание, и заметил, что в следах Хейли вскипает тьма, а нарисованная земля плавится и пузырится вокруг них. Его спина горела под рубашкой, словно обваренная кипятком; казалось, то, что попало ему за воротник в мельнице, проедает кожу до самых костей. Морщась от боли, Себастьян продолжил бежать, следуя за чёрными отпечатками стоп. В распоротом сердце ворочался страх не справиться. Не успеть. Не догнать… Тонкий и извилистый коридор вдруг кончился, выплюнув Себастьяна в широкую аллею. Мантия Хейли развевалась впереди — «гроза троллей» неслась к следующему повороту — но на её пути в очередной раз прорвалась реальность, выбрасывая вверх струи серебристого дыма. Хейли громко, надтреснуто зачертыхалась — Себастьян ещё никогда не слышал от неё таких слов — и повернула назад, озираясь в поисках другого выхода. Но было поздно — Сэллоу перегородил ей обратную дорогу, выставив вперёд палочку. Даже в самые чёрные минуты не мог он представить, что будет целиться в Хейли. Впрочем, когда-то он не мог вообразить и удара в челюсть от Оминиса. А уж о событиях в Фелдкрофтских катакомбах и говорить не стоило. Хейли замерла, глядя на Себастьяна. Он молился, чтобы она не увидела, что кончик его палочки ходуном ходит в пустом воздухе. — Ни с места! — крикнул Сэллоу, невольно вкладывая в голос всю муку от чудовищного жжения над позвоночником. — Стой, а не то… — Это они тебя прислали, — сдавленно проговорила Хейли, прижимая ладони к вискам. — Это снова они… Но как, как они узнали… Себастьян сократил расстояние между ними на несколько шагов. Каждый следующий шаг давался ему труднее, чем предыдущий. Боль мало-помалу размывала границы его ощущений. — Хейли, о чём ты? Это же я. Ты что… не узнаёшь меня? Она и в самом деле его не узнавала, и Сэллоу понял это ещё до того, как закончить фразу. Её мертвенно-бледное лицо исказилось от ярости и отчаяния. На щеках сверкали слёзы, неудержимо катившиеся из глаз, и эти глаза… Именно они окончательно сбили Себастьяна с толку. Это были не те прохладные голубые озёра, которые он так часто видел во сне. Сейчас на лице Хейли горели два непроницаемо-чёрных мориона. Они попросту не могли принадлежать ей. — Меня никто не присылал, — произнёс он без особой надежды. — Мы искали тебя, Хейли. Мы… беспокоились, понимаешь? Оминис и Поппи, они… им пришлось вернуться, но… От боли у Себастьяна темнело в глазах. В горле клокотал нервный смех пополам с тошнотой: судя по невыносимому жжению и ядовитой слабости, разлившейся по телу, ему не было суждено отсюда выйти. Он попытался вспомнить, чем занимался этим утром. Кажется, забыл поесть, готовясь к какому-то эссе, которое следовало закончить до… завтра? Послезавтра? «Эх, знать бы… Не стоило пропускать пирог с патокой». — Меня никто не присылал, — как заведённый повторял Себастьян, нетвёрдо шагая навстречу Хейли. — Никто… Голос изменил ему. Силы тоже. Ноги подкосились; Сэллоу рухнул на колени, пытаясь подавить надрывный хохот, одновременно бывший и криком боли. О, Мерлин, как глупо всё складывается: он сейчас умрёт, а она… она даже не поймёт, что произошло. И останется в этой чёртовой картине. Если бы только он догадался взять левее, выбегая из мельницы… Гаснущий слух Себастьяна уловил тихие шаги. Но голову он поднять уже не смог. …Сознание возвращалось медленно и неохотно. Себастьян ворочался в душных объятиях липкого обморока, отбиваясь его навязчивой ласки. Единственным настоящим чувством в этом приторном до зубной боли сиропе было покалывание вдоль позвоночника; Сэллоу уцепился за него всеми силами рассудка, сосредоточился на нём, и… разлепил веки. Сначала ему показалось, что тяжёлые волны чересчур яркого света обрушились ему на голову. В грудь хлынул воздух; Себастьян изогнулся, разинув рот и остро напоминая самому себе выброшенную на берег рыбу. От слишком глубоких вдохов и резких выдохов саднило нёбо. Руки и ноги едва слушались. — Очухался? — раздался у него над ухом угрюмый голос, который он узнал не сразу. Понемногу восстановив дыхание, Себастьян сел и наконец-то огляделся сквозь мелькающие перед глазами цветные пятна. Он снова находился на холме над лабиринтом; поодаль стояла Хейли. Она пристально рассматривала Сэллоу, крутя в руках его палочку. Во всём облике «грозы троллей» произошли изменения: в том, как она хмурила брови, в её осанке и до странности учительской манере кривить книзу уголки губ было что-то пугающе чуждое. Только кивнув, Сэллоу сообразил, что спина больше не горит. Он потянулся рукой через плечо и нащупал сплавленные между собой лохмотья мантии и рубашки, а под ними — кожу, совершенно нетронутую. Он в изумлении поднял глаза на Хейли — мадам Блэйни, конечно, учила их с Имельдой лечить мелкие спортивные травмы, но… такое?.. — Как?.. — только и сумел вымолвить Себастьян, не будучи в силах оторвать взгляд от неподвижного лица «грозы троллей». Хейли тяжело вздохнула и опустила подбородок. — Я об этом ещё пожалею, — проговорила она, обращаясь будто бы к самой себе, а затем снова уставилась на Себастьяна. Её глаза — чёрные, невыносимо чёрные — точно ощупывали его нутро, и от этого у Сэллоу по загривку пробежал холодок. — Поклянись, что не имеешь отношения к Хранителям. — Каким ещё Хранителям?.. — не понял Себастьян. — О чём ты? Я, правда, не… — Поклянись! — рявкнула Хейли, нацелив на него его собственную палочку. — Клянусь, клянусь! — Себастьян невольно отполз вверх по холму. — О, Мерлин! Клянусь благополучием Анны, если такая клятва тебе подойдёт. — Наверное. Не имею ни малейшего представления, кто это… но, кажется, для тебя это имя и впрямь много значит. Да и выбор у меня небогатый. «Гроза троллей» опустила палочку и сжала губы так, как никогда прежде не делала. — Ну, слушай внимательно. По-видимому, ты — друг Хейли, и нам обоим будет проще, если ты уяснишь, что сейчас говоришь не с ней. Предупреждая твои вопросы — она позволила мне занять её тело по доброй воле, находясь в здравом уме и твёрдой памяти. Не трать усилия на бесплодный спор — мы с ней заключили сделку, и я собираюсь её исполнить. — Сделку, значит? — Себастьян усмехнулся. — Я знал, что Хейли склонна попадать под влияние всяких обаятельных мерзавцев, но чтобы до такой степени… Может, представишься? Чёрные глаза вспыхнули в ответ на его ухмылку. — Ты ведь уже догадался, не так ли? Я — Исидора Морганак.