Подушечка для иголок

Сыроватый воздух крипты показался Себастьяну свежайшим утренним ветерком. Только сейчас он осознал, сколькими запахами на самом деле пропитан настоящий мир. В глазах рябило, а в голове шумело так, как бывает от пары порций огневиски на голодный желудок. Сэллоу толком не понял, кто освободил его от драгоценной ноши, но сопротивляться не стал; звуки долетали до него словно через толщу воды. «Эй». «Себастьян?» «Эй, Сэллоу!» «Приходи уже в себя!» «Что с тобой?» «Есть кто дома?!» Мыльный пузырь, мешавший Себастьяну разглядеть вокруг что-либо, кроме распадающихся цветных пятен, лопнул, и причиной этому стала звонкая оплеуха. Сэллоу подавился собственным дыханием и поднял голову; колеблющиеся очертания мало-помалу встали на свои места, и он различил рядом с собой два лица. Бледное и заплаканное принадлежало Поппи Свитинг, а неподвижное и нахмуренное — Имельде Рейес. По тому, как она встряхивала запястьем, Себастьян понял, кому пришла светлая идея насчёт оплеухи. — Р-Рейес?.. — тупо удивился Себастьян. — Что ты… — Её Оминис привёл, — шмыгая носом, произнесла Поппи, — из-за моей ноги. — И правильно сделал, — Имельда скрестила руки на груди. — На такие мелочи моих навыков вполне хватит, а вы тут, похоже, занимаетесь чем-то, что сильно не понравится учителям. Ну и потрепало же тебя, Сэллоу! Ты будто в клетку к к голодным варгам залез, честное слово. Себастьян потёр лоб; он горел, а под веки словно насыпали мокрого песка. Спать хотелось неимоверно. Язык едва ворочался. — Поппи… сколько времени прошло? Мисс Свитинг так растерялась, словно прозвучавший вопрос был из программы по древним рунам за седьмой курс. — Я… не знаю хорошенько. Часа два, наверное?.. — Три, — поправила её Рейес. — Сейчас четвёртый час пополуночи. С трудом сглотнув, Себастьян почувствовал, что у него разболелось горло. Всего три часа… Ему казалось, что там, внутри картины, прошла вечность. Не меньше суток, во всяком случае. Иллюзия?.. Или же время в нарисованном мире текло по другим законам? — Эй, Имельда, можно тебя? — донёсся откуда-то слева голос Оминиса. — Иду, — отозвалась Рейес и скрылась из поля зрения. — Ты как? — тихо спросила Поппи, приблизившись к Себастьяну. Она осторожно коснулась его плеча, её пальцы задели обнажённую кожу под расплавившейся рубашкой. Отдёрнув руку, мисс Свитинг залилась багрянцем под следами слёз. Мысли понемногу становились в нужном порядке, а крипта прекращала водить вокруг Сэллоу хоровод. Он ещё раз потрогал то место, по которому пришёлся удар щупальца и содрогнулся при воспоминании о том, что испытывал в тот момент. Глаза мисс Свитинг, однако, выражали настолько живое участие, что Сэллоу счёл за благо натянуть на лицо кривое подобие улыбки. — Ничего. Жить буду. Если высплюсь. — Может, присядешь? Тебе нужно отдохнуть… Себастьяну понравилась эта мысль. Медленно, преодолевая тянущую боль в спине, он огляделся в поисках подходящего места, но тут же забыл о своём намерении, увидев на полу у ближайшей колонны бледную, как мел, Хейли, прислонившуюся головой к плечу обнимавшего её Оминиса. Черты Гонта заострились от тревоги и усталости, скорбно сжатые губы потрескались. Имельда припала на одно колено с другой стороны; из-под вывернутого наизнанку капюшона её мантии виднелся светло-голубой воротник пижамы. Палочка Имельды была нацелена в грудь Хейли. — Оживи, — тихо произнесла Рейес. Неподвижное лицо Хейли на мгновение озарилось тусклой вспышкой, выхватившей из полумрака её слипшиеся ресницы, но ничего не произошло. Зашипев от досады и сдув с лица тёмную прядь, выбившуюся из наспех завязанного хвоста, Имельда хлестнула себя палочкой по колену. — Не работает… Не понимаю. Она ведь жива! Она… дышит! — Да, — отозвался Оминис. — Я слышу её сердце, но слабо, так слабо… — Ребята… — робко вмешалась Поппи, — мне кажется, Хейли нужно доставить в больничное крыло. Повисла тишина. Оминис резко поднял голову, будто собираясь возразить, но его брови, на мгновение взлетевшие, углом сошлись над переносицей, а тёмные от грязи пальцы стиснули безжизненную ладошку Хейли. Он кивнул. — Мы сами не справимся. — Но что вы им скажете? — Имельда встала и заходила по крипте взад-вперёд, сердито шаркая фланелевыми тапочками и скрестив руки на груди. — Вы даже мне за три часа не смогли толком объяснить, во что вляпались, хотя я всегда думала, что уж у Гонта-то язык подвешен как следует. — Скажем всё как есть. Когда Себастьян это произнёс, Поппи и Имельда одновременно воззрились на него; первая — со страхом, вторая — с весёлым любопытством. Оминис же, напротив, уткнулся лбом в растрёпанные волосы Хейли, но его губы дрогнули, словно от подавленной улыбки. Гонт знал своего бывшего друга лучше всех и, по-видимому, уже догадался, что последует за этой фразой. — Мы нашли эту картину случайно, — продолжал Себастьян, удивляясь тому, что ещё способен говорить, несмотря на усталость, — но ничего не заподозрили. Хейли смотрела на неё дольше всех нас, она начала ей сниться и в итоге заманила к себе. Эта картина, наверное, монстр, который питается силами беззащитных студентов. Его нужно… уничтожить. И этим должны заняться по-настоящему опытные волшебники. На лице мисс Свитинг ужас боролся с глубоким замешательством. Имельда восхищённо всплеснула руками: — Какая потрясающая белиберда. Здесь ведь ни слова правды, а, Сэллоу? — Нет, всё так и есть, — бесстрастно произнёс Оминис. — Поппи? — Я… — мисс Свитинг нервно взъерошила себе волосы. — Да, это правда… наверное? Не знаю… Вам виднее. — Да бросьте! — Имельда обвела их всех недоверчивым взглядом. — Это ведь полная чушь. Преподаватели-то, вам, наверное, поверят, но я — ни на секунду. И раз уж вы подняли меня в неурочный час, то, может, хотя бы расскажете, что произошло на самом деле? Оминис никак на это не отозвался, молча поглаживая Хейли по волосам. Поппи беспомощно смотрела на Себастьяна. Чувствуя, что усталость окончательно берёт над ним верх, Сэллоу только покачал головой: — Спроси у Хейли, когда она придёт в себя. Мы не имеем права выдавать её тайн, понимаешь? Имельда закатила глаза: — Тысяча чертей и один маггл! Секреты, тайны, ночные бдения — вы, ребята, когда-нибудь задумывались о том, что можно просто жить? Ну, как все обычные студенты? Сэллоу ухмыльнулся, подыскивая достойный ответ на этот выпад, но его мысли прервал безрадостный смех Оминиса: — О, Имельда, поверь, мы пробовали. — И очень, очень старались, — неожиданно добавила Поппи. Рейес фыркнула и подняла обе руки, как бы признавая поражение. — Ладно. Шут с вами. Тут нужна подмога, потому что мы её до больничного крыла не дотащим. И даже не начинай, Сэллоу, с тебя на сегодня явно хватит. Ты, — она сцапала Поппи за руку чуть ниже локтя, — идёшь со мной. — Но… — Никаких «но», Пуффендуй. Кто-то из вас должен отдуваться, я не нанималась делать это в одиночку! Увлекая за собой мисс Свитинг, Рейес подошла к взлетевшей перед ней решётке и обернулась, словно о чём-то вспомнив. — Учтите, — Имельда обличающим жестом вытянула перед собой указательный палец, — за вами — всеми вами — теперь должок. Я с каждого спрошу, не сомневайтесь. Они с Поппи скрылись во мраке. Решётка безразлично скрипнула, падая вниз. В крипте повисла плотная тишина, нарушаемая только далёким и нежным шорохом дождя. Себастьян потёр глаза в бесплодной попытке избавиться от сонливости и внезапно осознал, что они с Оминисом остались вдвоём, если не считать Хейли, которая по-прежнему не приходила в себя. Гонт крепко обнимал её, закрыв глаза, и если бы не плавные движения его пальцев вдоль её руки, они казались бы двумя печальными статуями. «Так странно, что я в этом я не виноват», — промелькнуло в голове у Сэллоу, и он совершенно бестактно и неуместно засмеялся. Отзвуки смеха заметались под потолком и приобрели жутковатый оттенок, вполне достойный Пивза; Себастьян зажал себе рот, но эхо, разумеется, не угомонилось. — Что тебя насмешило? — спокойно спросил Оминис, не открывая глаз. — Я… извини, это всё… — …нервы. Понимаю. Тяжело пришлось? Себастьян вздохнул, подошёл к неподвижной паре и опустился на пол рядом с ними. Плиты были холодными, и завтра, скорее всего, всю троицу ожидала закономерная простуда, но сейчас это не имело никакого значения. — Оминис, я действительно не уверен, что имею право говорить раньше Хейли. — Ты и не должен. Я ведь не спрашиваю, что там произошло. Я спрашиваю, как ты себя чувствуешь. — Всё в порядке… просто устал. На последнем слове Сэллоу и сам услышал, как дрожит его голос — будто он вот-вот опять расплачется. Лицо Оминиса, как обычно, оставалось полностью безучастным. Странно было думать о том, что всего несколько часов назад окружённый маревом ненависти Гонт наставил на Сэллоу палочку и требовал уйти; их общее молчание сгущалось и будто выкручивало Себастьяну все внутренности. Мгновения утекали одно за другим, и больно было думать, что совсем скоро они снова станут чужими. Что ж, он сам сказал Оминису, что после того, как всё кончится, они опять смогут о нём забыть. — Меня куда больше тревожит Хейли, — произнёс Сэллоу. — Надеюсь, мадам Блэйни поймёт, что делать. Слушай, я помню, что не должен к ней приближаться, но… если можно… дай мне как-нибудь знать… ну… Оминис усмехнулся. — Не волнуйся. Я собираюсь рассказать ей всю правду. Навестишь её сам. Себастьян не поверил ушам: — Ты… сделаешь это? Несмотря на… на Амортенцию? Я ведь… — Ну, я же не подлец, — в ровный тон Оминиса просочилась-таки капелька яда. — И, кроме того, ты передумал в последний момент. — Откуда ты знаешь? — Хейли рассказала. Она ведь поэтому и стёрла Гаррету все воспоминания о тебе — когда он добрался до больничного крыла, то и сам не помнил, в кого так страстно влюблен. Мадам Блэйни решила, что он надышался каким-то собственным изобретением. Себастьян набрал побольше воздуха, облизнул совсем пересохшие губы и заговорил, чуть ли не силой выталкивая из груди то, что следовало произнести давным-давно. — Оминис, я… прости меня. Я знаю, что вёл себя, как последняя скотина. Пытался наладить свою жизнь — ну, как умел — а в итоге всё стало только хуже. Я был… — …собой, — с усмешкой договорил за него Оминис. — Всего лишь собой. — Эй! — слабо запротестовал Себастьян. — Мне, вообще-то, хотелось бы надеяться, что всё портить — это не часть моей натуры. — Надеяться-то можно. На это каждый имеет право. — Значит, я могу надеяться и на то, что ты… когда-нибудь… Гонт прервал его, подняв в воздух покрытую грязью ладонь. — Послушай, мне… непросто. Он тяжело вздохнул и открыл глаза. Вместо обычного зеленоватого тумана в них словно мерцал лунный свет, отражённый в гранях хрустального бокала. — Будь добр, дай себе труд представить — ну, на секунду — что у нас, жалких второстепенных персонажей в твоей большой пьесе, тоже есть чувства. Ты чуть не отнял у меня мой единственный свет — и ты же мне его вернул. Я каждый день скучаю по твоим дурацким выходкам, и в то же время хочу больше никогда не слышать твой голос. Он даже сейчас мне… неприятен, потому что я вынужден думать над каждым твоим словом и пытаться понять, манипулируешь ты мной или нет. Где-то над криптой окончательно разошёлся ливень и окутал пространство мягким серебристым шорохом, скрадывающим все звуки из внешнего мира. Себастьян молчал, прислушиваясь к нему и отмахиваясь от навязчивых голосов злости и обиды, которые привычно лезли в уши. — Мы так долго дружили — но дружили ли? — продолжал Оминис. — Может, ты использовал меня, чтобы подобраться поближе к Тёмным искусствам, а я, дурак, принял всё за чистую монету? Но ты был рядом в те минуты, когда я… когда мне казалось, что… — он сглотнул, — что лучше отравиться, чем носить такую фамилию. Если бы не ты, кто знает… Хейли вдруг еле слышно застонала, не разжимая губ. Её ресницы затрепетали, будто она пыталась проснуться от кошмара, но не могла. Гонт бережно провёл пальцами по её щеке, и «гроза троллей» успокоилась; сейчас её состояние уже больше походило на глубокий сон, нежели на обморок. «Не ела двое суток, — напомнил себе Сэллоу. — Резонно будет предположить, что и не спала». — Мне нужно время, Себастьян, — проговорил Оминис, снова роняя лоб на кудри Хейли. — Я устал быть самым взрослым из нас. Надеюсь, ты извинишь меня за эту слабость. Я понимаю, что она не слишком для тебя удобна, но помочь ничем не могу. — Ты мне дорог. — Как и ты мне, но… — Да понял, понял уже, — Себастьян со вздохом поднялся, разминая затёкшие ноги. — И я ничего не требую. Просто хотел, чтобы ты об этом знал. Оминис не ответил. Ливень, тем временем, всё усиливался. Текли долгие минуты, доверху наполненные его нежным шелестом. Наконец, где-то в коридоре, который вёл в крипту, зазвучали озабоченные голоса.